Шёпот берёз

Впереди открылось широкое, свободное от деревьев пространство. Блеснула вода, и Метелица остановилась: она вышла к Вилиному Оку. Сегодня священное озеро лежало как-то по-особому молчаливо и умиротворённо и было похоже на дом, который хозяева заботливо убрали и украсили к празднику, а сами ушли на гулянье.

Метелица огляделась: темно и совершенно тихо. Она совсем одна здесь, наедине с молчащей водой и старыми ивами. Те слишком стары, чтобы идти плясать вместе со всеми, их стволы прогнили дуплами, и ноги уже не несут их в круг с молодыми..

Присев на одну из самых толстых лежащих на земле ветвей, Метелица положила на колени обтрёпанный венок. Столько рук пыталось его у неё вырвать – а зачем он ей? Вокруг царил покой и умиротворение тёплой летней ночи. Земля влюблена и счастлива, как и каждый из её молодых детей, и только она, Метелица, одинока и печальна, как вдова-горлица на сухом дереве. Никто её не видел, а от сознания блаженного покоя вокруг жалость к себе с нестерпимой силой разрывала грудь. Слёзы закапали на её сложенные руки, на венок, и Метелица не старалась их утирать. Вот так бы и сидеть здесь, пока вся душа не вытечет ручейком в священное озеро, но зато тогда ей уже не будет так больно..

— Отчего ты плачешь, сестра? – с участием спросил её нежный голос, и лёгкая рука коснулась плеча.

Метелица обернулась. Рядом с ней стояла необычайно красивая, стройная девушка с красной лентой на голове, и её густые светло-русые волосы, когда она наклонялась, касались земли.

— Кто ты? – испуганно шепнула Метелица, глотая слёзы, хотя сама уже узнала её.

Та самая красавица, которую она мельком видела всего лишь сегодня утром. Та самая, что подарила ей жемчужное ожерелье, и эта лента на её голове повязана руками самой Метелицы.

— Я – твоя сестра! – звонким и нежным голосом ответила та, и её синие глаза смотрели на Метелицу с искренним сочувствием. – Ты мне ленту подарила, ты меня через венок поцеловала и любить всю жизнь обещала, теперь и я тебя всегда любить буду и чем смогу, помогу. Какая твоя печаль, расскажи мне! Расскажи, сестра! – убеждала она, присев на ветку рядом и взяв руку Метелицы.

Рука её была прохладной и лёгкой, нежной, как у младенца, и на душе у Метелицы вдруг полегчало. Может быть, судьба смиловалась над ней в эту ночь, может быть, озеро поможет ей там, где не помогут человеческие силы?

— Полюбила я парня, и он меня полюбил, а теперь покинул, – тихо сказала она.

«Цвели в поле цветики, да поблекли, любил меня миленький, да покинул». Даже песни про это поются. Сколько людей могли рассказать о себе эту же самую, такую короткую повесть и в тех же самых словах, но каждый переживает своё горе с новой остротой.

— Уж чем я ему нехороша, не знаю. Не судьба, наверное. Против доли своей не пойдёшь, а душа так болит, что жить не хочется.

— Душа? – живо переспросила вила. – У тебя есть душа?

— Есть, конечно. – Метелица даже не удивилась этому вопросу. – Не было бы, не любила бы я тогда и сердце не болело бы. Жила бы я, горя не знала.

— Не печалься, я тебе помогу! – Вила подумала немного, потом улыбнулась и нежно прижалась щекой к её щеке. – Ты мне ленту подарила, и я тебя отблагодарю. Любви его я тебе не могу дать, а вот покой и мир я тебе подарю. Ты сестра моя, я для тебя всё сделаю. Идём со мной.

— Куда?

— А вот увидишь!

Вила поднялась, держа её за руку, и мягко потянула за собой. И там, где только что был берег и тихая гладь воды, Метелица вдруг увидела какое-то светлое, жемчужно сиявшее облако. На неё повеяло запахом цветов, запах был необычайно сладким, манящим, и с каждым шагом на сердце делалось всё легче и легче, как будто горе оставалось позади, отставало, теряло над нею власть. Она отправилась туда, куда ему дороги не было.

Две девичьи фигуры одна за другой уходили всё дальше в воду священного озера и вот скрылись совсем. Вода всколыхнулась, принимая их, и затихла. Мелкие волны широко разошлись, ударились о противоположные берега и растаяли.

Потом вода снова заколебалась, и одна из девушек выбралась на берег. Целые потоки текли с её волос, с рубашки, с рук и ног. Дрожа и постукивая зубами от холода, она стянула рубашку, кое-как выжала её и запрыгала, чтобы немного согреться. Она пыталась отжать и волосы, но из них всё текла и текла вода, и каждая капля, коснувшись земли, превращалась в круглую блестящую жемчужину, а потом укатывалась обратно в озеро.

Но вот девушка немного отогрелась, натянула влажную рубаху и попыталась расправить её, но та липла к телу и не слушалась. Небо чуть-чуть посветлело. Ночь кончилась, начинался день.

Хмуря брови, девушка кое-как расправила неумелыми пальцами тяжёлые, слипшиеся от воды пряди волос и попыталась соорудить из них косу, но даже такое простое дело не очень-то даётся, когда делаешь его в первый раз. Пряди путались, она клала сверху то одну, то другую, но они никак не хотели ложиться ровным ручейком.

Наконец она бросила это занятие и опять повязала на голову промокшую красную ленту. Не беда. Скоро взойдёт солнце и всё это высушит.

И она пошла навстречу солнцу – в ту сторону, откуда обычно приходили к этому озеру её новые земные сёстры.

* * *

Хоть ночью поспать почти не пришлось, утро уже никого не застало дома. Все были на пашнях: пришла пора сеять лён и овёс. Любава едва успела собрать мужу и двоим старшим обед в поле и теперь брела обратно вдоль березняка, вялая и сонная. Двое её младших, Неугомон и Немил, мальчишки девяти и шести лет, с воплями носились вокруг неё и палками срубали крапиву и траву на опушке. У обоих на шее болталось по маленькому мешочку с полынью – хоть они и были ещё слишком малы, чтобы привлекать вил, оберег лишним не бывает.

Глядя на них, Любава вспоминала вчерашнее веселье и вздыхала. Её старшему, Шумилке, который уже работал с отцом в поле, исполнилось четырнадцать, то есть через годик и он тоже будет плясать с молодёжью в хороводе. Ещё дождёшься, наутро невесту приведёт! Она вспомнила Рябинку, такую славную девушку из Куделичей, опять вздохнула: нет, для этой Шумилка ещё молод, недоросточек! И ещё года два-три, не меньше, ей одной хлопотать по хозяйству, одной управляться со всеми женскими делами в доме, где муж, четверо сыновей и дед по прозвищу Сыч, седой, ворчливый, доживающий седьмой десяток и твёрдо намеренный скрипеть ещё лет двадцать. Так всем и говорит. Пока, дескать, праправнуков не увижу, не помру, и не ждите.

— Ой, мама, смотри! – Самый младший, Немил, вдруг подбежал к ней и задёргал за рукав. – Там спит кто-то!

— Где? – Любава обернулась.