Страница 8 из 15
«Вот ведь судьба… Один брат, по белу свету, другой, в одном дворе всю жизнь. Ему, солнце, море, торговля, а мне, метель, снег и самовар».
В воображении рисуется: море синее, птицы большие, как паруса, пальмы шумят, народ в белом ходит, и я сижу, греюсь под солнцем, кофе пью. Красота!
Но потом думаю:
«А где же тут наша берёза, снег, звон колокольный? Где фырканье лошадей поутру, где барская лестница, что сам скоблю? И кто мне скажет слово по-русски?»
Нет, не то. Душа к тому не привыкнет.
Утром я снова показался барину.
Он сидит за чаем, спрашивает:
— Ну, Савелий, обдумал? Ехать будешь?
— Нет, барин, — отвечаю, — не поеду.
— Почему же? Там ведь, может, счастье ждёт.
— А может, и нет, — говорю. — Уж я к своей бедности привычный. Зато тут я нужен. А там, кто я им? Старик без языка.
Барыня ахнула.
— Вот ты какой верный человек, Савелий! Даже тронуло.
Павлуша смеётся.
— Не верность, матушка, а лень! По морю плавать страшно.
Барин хмыкнул, но на лице у него мелькнула улыбка.
— Что ж, Савелий, скажу тебе, правильно делаешь. Русскому человеку в заморских краях скучно. У нас, может, снег да метель, зато сердце тёплое.
Прошло несколько дней. Я письмо аккуратно сложил, в мешочек положил, под иконы спрятал. Иногда по вечерам достаю, перечитываю. И всякий раз странное чувство, вроде рад за брата, а всё же жалко, далеко он, чужой стал.
Однажды Павлуша спросил:
— А что, Савелий, если б я тебе билет купил, поехал бы?
— Не поехал бы, — отвечаю. — На чужбине я как рыба без воды.
— А если б смуглая невеста там тебя ждала?
— А я, ваше благородие, к нашим бабам привык, куда уж заморских!
Павлуша расхохотался, а барин, откинувшись в кресле, сказал тихо:
— Вот ведь сила привычки… Но, может, именно она и есть корень верности.
А через полгода я получил ещё одну бумагу, от брата снова.
Пишет:
«Ты, Савелий, не бойся, я не сержусь, что не едешь. Если не ты, то хоть письмо пиши, чтоб знал, как живут на Родине.
А я всё равно о тебе молюсь. Только, если будет возможность, пришли мне горсти родной земли. В Бразилии песок жёлтый, а я хочу чернозёму из России».
Я прочитал, и сердце кольнуло.
Взял щепоть земли у крыльца, завязал в тряпицу и отправил. Пусть там, под их солнцем, хоть немного нашей России лежит.
Иногда, глядя на огонь в камине, я думаю:
«Бывает так, что счастье зовёт издалека, машет рукой, а ты стоишь, не идёшь. И вроде жаль, а всё же правильно. Потому что корень, он не растёт на чужой земле».
И всякий раз, когда метель за окном завоет, мне кажется, будто и брат мой там, за морем, слышит этот вой, и сердце у него щемит, так же, как у меня.
Так и живём. Он, под пальмой, я, под родным небом. Но, пожалуй, в тепле души мы не расходимся.
Фотография души.
Случилось это году этак в пятьдесят девятом, весной, когда дороги подсохли, да народ ещё не разошёлся по дачам и именьям. В наш уездный городишко, где и куры по улицам чинно ходят, будто чиновники на службе, вдруг заявился некий господин с загадочным занятием. Объявился он с плакатом, на коем крупно было выведено:
«Фотография души. Мгновенное изображение при помощи солнечного света. Без красок, но с полным сходством».
Вот уж чего-чего, а такого у нас ещё не бывало. Народ, конечно, зашевелился, бабы ахают, мужики усмехаются, молодёжь волнуется. А Павлуша, сын барина, так и вовсе в восторге.
— Это, — говорит, — новейшее изобретение! В Петербурге вся знать фотографируется. Даже сам государь дозволил себя снять.
Я, признаться, сперва подумал, что шутка. Ну что ж это за такое чудо, чтоб светом писать? А потом слышу, мастер светописи, господин Пирожков, арендует комнату на базарной площади, занавесил её чёрной тканью, поставил какой-то ящик на трёх ножках, и пошло дело.
Первым, конечно, решился Павлуша. Приказал мне достать его парадный мундир. Тот самый, что он купил на ярмарке у военного отставника, хотя и не служил нигде, кроме стола обеденного. Пригладил волосы, усики накрутил, и говорит:
— Савелий, подай мне лорнет. Душу, мол, надо снять достойно.
Пошли мы туда, в эту тёмную комнату, где мастер крутит своё стекло и приказывает:
— Сидеть неподвижно! Не моргать! И думать о возвышенном, чтобы душа вышла на лицо!
Павлуша застыл, как икона. Глаза у него округлились, губы вытянул, будто готовится на приём к самому губернатору.
А я стою сбоку, думаю:
«Вот до чего техника дошла. Теперь и душу измеряют по выражению лица».
На другой день туда уже барышни потянулись. Марья Васильевна и Агафья Семёновна, обе в новых шляпках с перьями, в платьях, что едва ли не с последнего номера модного журнала. Заказали себе «портрет в задумчивости».
Стоят перед ящиком, щеки надули, глаза вверх закатили, будто сейчас стихотворение родится. Мастер им говорит:
— Прелестно, дамы! Так и видно, что душа ваша летает в облаках!
А я думаю:
«Уж не там ли она окончательно потерялась?»
Барышни после велели отпечатать по три карточки. Одну для себя, одну для подружек и одну для «будущего супруга», который, как они говорят, непременно явится, как только увидит их «светоподобие».
Барыня же наша сперва притворялась равнодушной, дескать, пустое занятие. Но как только увидела, как Павлуша всем хвалится своей карточкой, тут же велела и себя «осветить».
— Только, — говорит, — пусть мастер снимет меня с достоинством, чтоб видно было, что я женщина благородная, но не кичливая.
Сделали ей снимок в кружевном чепце, с книгой в руках, будто она чтение любит. А книга-то та самая, где рецепты варенья.
Когда снимок принесли, барыня так расчувствовалась, что велела повесить свой портрет в гостиной, прямо над фортепьяно.
— Пусть гости видят, — говорит, — какая у нас в доме благородная простота.
Барин, поглядев на изображение, усмехнулся.
— Природа уж, Пелагея Ивановна, постаралась, не перебьёшь.
А я подумал:
«Вот ведь люди. Иконы в доме по углам, а себя, в самый центр».
Через неделю весь город фотографировался. Кто с лошадью, кто с самоваром, кто с курицей. Каждый хотел, чтобы душа его не пропала без следа.
Даже поп Иларион, как я слышал, тот, что всегда говорил «всё суть суета», пришёл тайком, да попросил мастера «не снимать бородавку на щеке».
— Душу, — говорит, — покажите, а излишнее уберите.
А уж купцы-то наши! Один пожелал, чтоб сняли его с деньгами на столе, для потомства. Другой велел стоять на фоне собственных бочек с мёдом.