Страница 7 из 15
Барыня всплакнула от умиления, барин сказал:
— Ну, теперь можно и за будущий выпить.
После полуночи пошли танцы. Сначала полонез, чинно, потом мазурка, потом вовсе нечто вроде народного вальса. Кто как умеет.
Я стоял у двери, свечи менял, а сам глядел, как Павлуша кружит Анфису. Каблуки стучат, платье шуршит, смех заливается.
А за окнами снег сыплет, луна светит, мороз щиплет стёкла.
Во дворе ребята запускают фейерверк. Так, по-своему, бересту поджигают, на верёвке крутят, искры летят, крики, визг, собаки лают.
На улице тем временем народ праздновал по-своему. Кто в кабаке, кто на льду катался. На речке зажгли смоляные бочки. Свет, дым, гармошка. Мужики пляшут, девки визжат, снег летит вихрем.
Я, выйдя на минутку во двор, слышал, как далеко за оврагом кто-то кричал:
— С новым годом, народ православный! Пусть козы доятся, а жёны не кусаются!
Все захохотали.
Ближе к утру гости разъехались. Павлуша заснул прямо в кресле, барыня убирала со стола, барин растянулся на диване и тихо храпел.
Я подкинул дров в камин, собрал посуду, и пошёл в людскую.
А на улице, тишина. Только снег, да редкие звёзды, да лошади в упряжке паром дымят.
Прохожу мимо калитки, а там соседские парни с санями, в тулупах, едут на горку. Один заметил меня, кричит:
— Дядь Савелий! Иди с нами! Новый год, чай, не грех прокатиться!
Я махнул рукой.
— Возраст не тот! Пусть молодёжь катится.
Они смеются, погнали коней, бубенцы звенят. И долго ещё слышно было: тинь-динь, тинь-динь, да весёлое уханье.
Утром, едва рассвело, я вышел во двор. Снегу навалило ещё больше, всё белым покрывалом. В воздухе, свежесть и тишина, только петухи перекликаются.
На заборе воробьи греются, у конюшни дымок, а над городом, лёгкий пар от печных труб.
Я глянул на небо и подумал:
«Вот и пришёл новый год. Старый, небось, где-то там позади остался, как гость, что ушёл тихо, не простившись».
Зашёл в дом, барин уже бодрствует, пьёт чай.
— Ну что, Савелий, — говорит, — живы? Новый год встретили?
— Встретили, Григорий Порфирьевич, с благополучием.
— Вот и славно. Пусть таким же будет и весь год, тёплым и не шумным.
А я ему в ответ:
— Главное, барин, чтоб здоровье да мир. Остальное приложится.
Барин кивнул, усмехнулся.
— Философ ты, Савелий. Всё у тебя к простоте сводится.
— Простота, — говорю, — барин, и есть самое трудное.
Он задумался, потом налил мне чаю.
— Ну, за новый год, Савелий.
Я поклонился, отпил глоток и подумал:
«А ведь верно, всё по кругу. Зима, мороз, звон, а люди всё те же. Радуются, пьют, поют. Только годы меняются».
И стало на душе как-то светло, по-зимнему чисто.
Так прошёл у нас тот Новый год, весело, с блинами, с пуншем и с добрым смехом.
А за окном всё падал снег, падал, будто сам Бог землю белым покрывалом к новому началу застилал.
Письмо из Бразилии.
Жизнь моя течёт ровно, как тихая речка подо льдом. День к дню похож, барин требует порядок, барыня суетится, Павлуша вечно скучает. И вдруг, как гром среди ясного неба, случилось нечто неожиданное.
На почте для меня письмецо. Да не простое, а заграничное. Бумага плотная, конверт жёлтоватый, на нём какие-то заморские знаки и печать с пальмой. Почтмейстер сам, вручая, сказал:
— Гляди, Савелий, письмо из самого заморья! Откуда, чёрт его знает, но вроде как «Бразиль».
Я сперва подумал, что шутит. Какая ещё Бразиль? Мы тут из уезда-то редко выходим, а тут вдруг такое. Но, приглядевшись, вижу: и впрямь написано по-нашему:
«От двоюродного брата твоего, Ефима Иванова».
А ведь я считал Ефима давно покойником. Он лет сорок назад ушёл на заработки в Одессу, оттуда, будто бы к морю, и след его простыл.
Я письмо домой принёс, весь в волнении. Барин увидел, говорит:
— Что это у тебя, Савелий? Письмо? От кого ж?
— От старшего брата, Григорий Порфирьевич… из Бразилии.
— Из Бразилии?! — аж очки поправил барин. — Это где ж она, такая?
Барыня, услыхав, тоже подошла, зашептала:
— Господи, Савелий, да ты у нас почти как человек международный!
Я поклонился, говорю:
— Для меня это также неожиданность, сударыня.
Барин приказал:
— Ну-ка, прочти вслух. Интересно послушать, как живут там, где пальмы да обезьяны.
Письмо было длинное, писано неровно, но разборчиво. Я прочитал.
«Братец Савелий!
Пишет тебе Ефим Иванов, которого, быть может, и не помнишь уже.
Слава Богу, жив и здоров. Живу теперь в стране, называемой Бразилия, под самим солнцем, где трава растёт круглый год, а фрукты с веток падают сами. Земля тут красная, как кирпич, а небо всё время голубое, будто вымытое.
Народ разный. Есть чёрные, как черти, есть рыжие, все добродушные.
Хлеб тут не наш, а из маиса, но сытный. Рыба, огромная, по пуду каждая.
Я теперь человек зажиточный, имею лавку, торгую кофеем и сахаром.
Денег, не жалуюсь.
Пишу тебе, брат, чтоб позвать к себе.
Приезжай! Здесь место широкое, работы много, люди трудолюбивых уважают.
Если захочешь, подыщу тебе невесту. У нас тут есть добрые женщины, хоть и смуглые, но сердцем горячие.
Жизнь лёгкая, солнце, море, и никаких податей.
Приезжай, Савелий!
Твой брат Ефим».
Я дочитал, перекрестился.
Барыня вздохнула.
— Вот ведь чудеса-то! Смуглые женщины, солнце, рыба по пуду… неужели и вправду всё так?
Барин в задумчивости постучал трубкой о камин.
— Хм… Бразилия… Слыхал, что это где-то за океаном, ближе к Америке.
Потом строго на меня глянул.
— А ты что ж, Савелий, не собираешься ли туда?
Я опешил.
— Как же я, барин, поеду? Я ж, кроме лошади вашей, ничего не водил. А тут, океан, корабли, акулы.
Барыня оживилась.
— А может, и впрямь поезжай! Вдруг разбогатеешь, вернёшься, дом купишь, жену привезёшь, смуглую…
Павлуша расхохотался.
— Представляю! Савелий Иванов, бразильский богач! В шляпе из пальмовых листьев, с невестой Чёрной!
Я покраснел, но виду не подал.
Барин же вдруг посуровел.
— Всё шутки шутками, а без тебя, Савелий, дом наш пропадёт. Кто чай подаст, кто лошадей присмотрит, кто порядок наведёт?
Я поклонился.
— Не беспокойтесь, Григорий Порфирьевич. Меня с места не сдвинешь.
Однако ночь ту я не спал. Письмо лежало на столе, свеча догорела, а я всё смотрел на те кривые строки.
Думаю: