Страница 6 из 15
— Слышь, Савелий, а ты скажи ему, чтоб про меня тоже написал, мол, баба честная, без обвеса!
Другая добавила:
— А я скажи, чтоб не писал, у меня налоги недоплачены.
Американец ничего не понимает, только кивает, улыбается, всем машет.
Потом подошёл к лавке с глиняной посудой. Там стоял горшечник Прошка, мужик насмешливый. Джон взял крынку, разглядывает, постукивает, говорит:
— Нис! Вери нис!
Прошка не понял, но по звуку догадался, что хвалят, и отвечает:
— Да не низ, а горшок!
— Йес, йес, горшок! — обрадовался Джон. — Ай бай!
— Куда бай? — не понял Прошка. — Сломаешь ведь!
Я объяснил, что хочет купить. Прошка продал, но, чтобы не упустить случая, добавил:
— А скажи там, в своих Америках, чтоб знали: Прохор Иванов, мастер по горшкам!
Джон кивнул серьёзно, записал: «Прохор Ивэнов, мэйк пёт».
Пока они бродили, народ всё больше собирался. Одни смеялись, другие глядели, как на чудо. Мальчишки бежали за ними, кричали:
— Американ! Американ!
А Джон не обижался, улыбался, даже достал из кармана какие-то круглые конфетки, раздал детям. Те сперва боялись, потом попробовали. Сладкие, липкие, как варенье.
Жена его купила у старушки цветок, василёк. Воткнула в шляпку, смеётся, машет всем рукой. Народ оторопел. У нас, если кто цветок на голову воткнёт, так решат, что с ума сошёл. А она, будто ничего, весёлая, нарядная.
К полудню жара усилилась, и американцы ушли обратно к пристани. Народ ещё долго обсуждал.
Одна говорила:
— Вон какие у них манеры. И улыбаются, и денег не жалеют.
Другая —
— Да что с них взять? Дурь заморская, в платьях с голыми руками ходят!
А третья заключила мудро:
— Всё одно: человек и в Америке человек. Только говорит по-другому.
Я же, купив рыбу, пошёл домой, всё размышляя. Вижу, пароход у пристани стоит, дымит, люди машут, музыка играет. Джон с женой стоят на палубе, кланяются, будто актёры. Народ им в ответ машет шапками, кричит:
— Счастливого пути, заморские!
Пароход гуднул, колёса завертелись, и потихоньку поплыл вниз по реке, будто железный лебедь.
Я стоял, пока не скрылся за поворотом, и думал:
«Вот тебе и мир. Одни всю жизнь из Щелкунова двора не выходят, а другие через океан плавают, людей записывают».
Пришёл домой, доложил барину.
— Рыба свежая? — спросил он.
— Свежая, Григорий Порфирьевич. А на базаре, чудо невиданное, американцы были.
— Ну, ну, — усмехнулся барин. — Видно, и до нас дошла цивилизация.
Павлуша сказал с видом знатока:
— Я читал, что у них всё по часам, даже поцелуи!
Барыня ахнула.
— Господи, какие нравы!
А я подумал:
«Может, и по часам у них, а всё равно смеются и рыбку нюхают, как люди».
Так я впервые видел американцев. С тех пор, как услышу где-то гудок пароходный, всегда вспоминаю того Джона Ивансона, высокий, в шляпе, с книжкой, всё пишет, улыбается.
Может, и про меня в своей книжке помянул. Напишет, может быть:
«В России живёт добрый человек, Савелий, любит рыбу и порядок».
А если и не напишет, ну и ладно.
Новый год по-щелкуновски.
Зима в тот год выдалась что ни на есть настоящая. Снегу навалило по колено, мороз трещал так, что у собак на усах иней висел, а воздух звенел, будто стеклянный. Ночи стояли лунные, светлые, и снег под ногами скрипел ровно и чисто, как новая скатерть.
Город наш к Новому году ожил, лавки разукрасили еловыми ветками, на углах продавали горячие орешки в бумажных кульках, а на базаре целыми пирамидами стояли засахаренные яблоки и мёд в банках.
У кого деньги водились, брали к празднику рыбу, поросёнка, изюм, лимоны (те привозили с юга, диковина большая), а кто победнее, довольствовался пшённой кашей и хмельным сбитнем.
Но всё равно радовались, ведь Новый год на носу.
Барин мой, Григорий Порфирьевич, с утра уже суетился.
— Савелий, смотри, чтоб свечи на люстре горели ровно! И самовар к вечеру растопи пораньше. Сегодня гости будут.
Барыня хлопочет на кухне.
— Кулич испечён? Картошка, лук, сельдь и варёная свёкла).
А Павлуша, нарядный, в новом сюртуке, ходит по дому и нюхает духи. Хочет, чтоб от него пахло «по-столичному».
Мне же поручили с утра сбегать на базар за клюквой и свечами. В лавках толкотня, народ веселый. Бабы спорят, чей гусь жирнее, мужики торгуются за вино. Кто-то кричит:
— Берите мёд кашинский! Для праздничного хмеля!
А в углу гармошка играет. Парень, видно, с вечеринки пробует голос.
Я купил всё, что велено, и к обеду уже вернулся. В доме пахло выпечкой, свечным воском и чем-то сладким, вроде корицы.
Барыня приказывает:
— Стол накрывать будем вечером. Барин велел встречать год по петербургскому времени. Значит, поздно.
К вечеру гости стали собираться. Уездный лекарь с женой, учитель гимназии, две барышни из соседнего дома, и даже исправник пожаловал, в сюртуке с медными пуговицами.
Барин принимал всех с видом важным, говорил:
— Год прошедший был не из лёгких, но, надеюсь, грядущий принесёт благо.
На столе, блины, холодец, квашеная капуста, стерлядка, заливное, гусь с яблоками, пирог с грибами. Для барышень, вино мадерное, для мужской компании, ром, а кое-где и «английский пунш» (варили в самоваре с лимоном и корицей).
Гости уселись, загомонили. Павлуша рассказывал, будто бы читал, что «в Париже на Новый год дамы ездят на бал с факелами», на что барыня ахнула:
— С факелами? В бальном платье? Да сгорит же каждая третья!
Барин усмехнулся.
— Это ж французы, Пелагея Ивановна. У них всё напоказ.
Когда часы на комоде пробили одиннадцать, в гостиной стало тише. Барин поднялся и сказал:
— Господа, до нового года остаётся час. Предлагаю выпить за старый, чтоб ушёл без обиды.
Все чокнулись, закусили, разговор пошёл веселей. Учитель гимназии вдруг стал рассказывать, как в древности считали год «от сотворения мира», и что ныне, мол, не 1856, а семь тысяч триста какой-то.
Барыня перекрестилась.
— Господи, и до конца света рукой подать!
А когда стрелки приблизились к полуночи, Григорий Порфирьевич достал с полки серебряный колокольчик, (подарок от тёщи) и сказал:
— Как только пробьёт двенадцать, звеню, и все желают, что кому на сердце.
Пробило. Зазвенел колокольчик. Народ поднялся.
Кричат:
— С новым годом! С новым счастьем!
Обнимаются, целуются, смеются. Павлуша поцеловал барышню Анфису, а потом долго оправдывался, будто «по обычаю».