Страница 5 из 15
А я подумал:
«Мудрёное дело жизнь. Сколько раз меняется власть, а похороны всё те же. Плач, блины да разговоры про старину».
Когда гости стали расходиться, Аграфена подсела ко мне.
— Савелий Иванович, а верно ли говорят, что барыня наша свечу дала?
— Дала, — говорю, — и полотенце к гробу.
— Эх, — говорит, — добрые люди. Надо бы им за то низкий поклон.
И поклонилась мне вместо барина.
Домой я вернулся под вечер. Снегу навалило больше, воздух тихий, звёзды яркие. Захожу, докладываю барину:
— Всё чинно прошло, Григорий Порфирьевич. Похоронили с благолепием, народ доволен.
Барин, сидя у камина, в халате, с трубкой, кивнул.
— Ну и ладно. Умерла, Бог с ней. Мало ли их умирает?
Барыня же, Пелагея Ивановна, перекрестилась и сказала:
— Дай, Господи, мне так же тихо отойти, не взывая никого.
А Павлуша, зевая, сказал:
— Всё это старомодно. В Париже, говорят, покойников уж и не носят пешком, а возят в лакированных катафалках. У нас всё по-деревенски.
Барин хмыкнул.
— До Парижа нам далеко, Павлуша. Тут бы хоть кладбище от забора починить.
Я стоял в сторонке, слушал их разговор, а в голове всё звенело то самое «вечная память». И виделось мне, как та старуха лежит под снегом, а над ней собака воет.
Потом я долго не мог заснуть. Всё думал о старухе. Столько царей, говорю себе, видела, а что осталось? Один холмик под снегом и собачий след.
А ведь, может, и мы все так же уйдём, с блинами, квасом и речами. И через день о нас забудут, только Савелий какой-нибудь припомнит в своих записях.
Вот и выходит, что не зря сказал тот мужичок в лавке:
— Государь меняется, а судьба, вечна.
Так прошли похороны Прасковьи Фоминичны. А наутро, когда я вышел во двор, увидел, что снег лёг ровно, следов не осталось, и солнце светило будто нарочно, тихо, смирно, по-стариковски добро.
Я перекрестился и сказал сам себе:
— Вечная память, бабка. И дай Бог всем нам такой тишины на прощанье.
Американцы на базаре.
Дело было летом, году, кажись, пятьдесят шестом, в то самое время, когда у нас на реке открыли новый пристаньный спуск, и народ толпами ходил смотреть, как по воде плывут суда, не парусные, а диковинные, с колёсами по бокам.
Одним словом, пароход. Народ называл его «огненным челном». Гудит, дым из трубы валит, колёса хлещут воду, будто мельничные лопасти, а внутри, люди, музыка, и даже, говорят, самовар стоит на столе, кипит от пара.
В тот день барин Григорий Порфирьевич велел мне с утра пораньше сходить на базар, купить к обеду свежей рыбы. Щуки, судака, и, если повезёт, осетринки.
— Гляди, Савелий, — сказал он, — чтоб рыба не с душком, а то Пелагея Ивановна потом мне выговор устроит.
Павлуша, сын его, зевал на диване и, усмехаясь, добавил:
— А по дороге взгляни на этот пароход.
Я поклонился, сунул кошелёк за пазуху и отправился.
Базар у нас стоит на берегу, внизу, где всегда шум и гомон. Рыбные ряды, самые бойкие. Вёдра с ершами, лотки с карасями, лещи на верёвках висят, щуки с раскрытыми пастями, будто ругаются. От них пар идёт, запах крепкий, но мне привычный.
Вот я торгуюсь с бабой Феклой, когда вдруг народ затоптался, засуетился. Слышу, кричат:
— Идут! Идут заморские!
Оглядываюсь, и впрямь, по базару идёт пара диковинных людей. Муж, высокий, в широкополой шляпе, в сюртуке цвета морской волны, ботинки блестят, борода клинышком. Жена, тоненькая, светловолосая, в платье голубом, с кружевами. На голове, шляпка, как грибочек. Обоих солнце обожгло, лица румяные, глаза ясные.
Он идёт важно, держит зонтик, а в руке у него, книжечка, куда он что-то записывает. А она вокруг смотрит, ахает, улыбается и тычет пальцем то в самовар, то в связку сушёных окуней, будто всё ей впервые.
Торговки глядят на них, рты разинули. Кто крестится, кто шепчет:
— Немцы, небось!
— Да не, англичане!
— А может, турки?
Американец между тем остановился у Феклы и сказал с ударением, будто слова из-под камня выталкивал:
— Ры-ба… хо-роша… да?
Фекла опешила, глазами моргает, потом крестится.
— Господи, чего он говорит? Кто его понимает?
Я подошёл ближе, говорю:
— Здравствуй, господин хороший! Рыба свежая, только с утра поймана.
Он повернулся ко мне, обрадовался, заулыбался.
— О! Русский! Вы говорить мой язык, да? Я… Немножко русский. Папа мой, Иван, уехал в Америка, а я, Джон.
И, гордо, будто объявление делает, ткнул себя в грудь:
— Джон Ивансон!
Бабы прыснули. Одна говорит:
— Вот те раз, Ивансон! Наш человек, а видишь, как загнулся!
А жена его, улыбаясь, добавила по-своему, тонко:
— Май хазбенд лав рашша! Вэри, вэри лав!
Народ засмеялся, кто-то крикнул:
— Да и мы тебя, матушка, тоже не обидим!
А Джон между тем рассматривает щуку. Пощупал, понюхал, говорит:
— Гуд! Вери гуд! Сколько стоить?
Фекла с перепугу вытаращила глаза.
— Господи! Чего он хочет?
Я перевёл:
— Спрашивает, сколько стоит.
Фекла приосанилась, подумала, и отвечает:
— Ежели по-нашему, рубль двадцать. А по-ихнему, я не знаю!
Джон полез в карман, достал монету. Блестит, но не наша, с орлом каким-то, не двуглавым, а простым, растопырившим крылья.
— Это, — говорит, — доллар.
Бабы захлопали руками.
— Ох ты! Смотрите, серебро-то! Настоящее, не фальшак ли?
Фекла взяла монету, подбросила, послушала звон.
— Звенит-то ладно. Да кто его примет? Нам ведь рубли подавай!
Американец удивился, плечами пожал.
— Рубль? Ай хев, но рубль.
Тогда одна бойкая торговка, Прасковья, крикнула:
— А ты, Джон-Ивансон, монету-то оставь, а я тебе сдачу с огурцами дам!
Народ заржал. Джон тоже засмеялся, думает, что шутка дружеская. Жена его улыбнулась, погладила Феклу по плечу и сказала:
— Гуд вумен, гуд вумен!
Фекла потом долго всем рассказывала, что «заморская барыня» её похвалила.
Тем временем Джон достал карандаш, стал записывать что-то в книжку. Я подсмотрел краешком глаза. Пишет аккуратно, по-ихнему, закорючками.
— Это что, — спрашиваю, — заметки?
— Йес, — говорит, — я писать книжка: «Травелз ин Рашша». Русский базар, русский пипл… вери, вери хоспитабл!
И, довольный, обвёл рукой по сторонам, будто всех нас в книгу записывает.
А народ, как понял, что он про них будет писать, ещё пуще оживился. Одна баба наклонилась и говорит мне шёпотом: