Страница 9 из 15
— Пусть видят, — говорит, — что я человек состоятельный и душа у меня не нищая.
Вечерами у мастера выстраивалась очередь. Молодёжь толпилась у дверей, спорила, кто вышел красивее.
Марья Васильевна показывала всем свой снимок и шептала:
— Видите, как взгляд? Прямо как у княгини.
А Павлуша, не отставая, гордо отвечал:
— А у меня, мужественный, государственный.
Я стоял в сторонке, слушал да дивился: никогда ещё люди не смотрели на себя так жадно. Будто не жили, пока не увидели своего отражения.
Мастер же, обогатившись на этом любопытстве, уехал дальше, в другой город. А в нашем остались карточки. Теперь всякая гостиная заставлена ими. Здесь барыня «в простоте», там барышни «в мечтательности», в углу, Павлуша «в раздумье о судьбах отечества».
А я вот думаю: раньше человек, прежде чем взглянуть на свою душу, шел в церковь, к иконе, молился, чтоб сердце стало светлее. А теперь, садится перед чёрной коробкой, надеется, что стекло покажет, кто он есть.
Да только стекло, оно ведь всё одно, бездушное. Оно покажет лицо, но не мысли.
Покажет ус, но не совесть.
Вон барыня теперь всем гостям свой портрет показывает, а как кухарка попросила новую юбку, так и рассердилась.
— Нечего тут просить!
И я подумал:
«Душа-то на снимке получилась мягкая, а в жизни жёсткая».
Вот так и живём. Теперь всякий, кто имеет карточку, считает себя важным. Говорят, мол, потомки будут знать, какие мы были. А я думаю: знать, не труд, а понять, вот дело.
Понять бы им, что душа не на стекле отпечатывается, а в делах человеческих.
Фотографию можно повесить на стену, а доброту, только в сердце.
А всё ж дивное время настало. Раньше люди боялись, как бы душу не потерять. А нынче, как бы не выйти на снимке неудачно.
Вечер с духом.
В тот вечер, признаться, и сам я не знал, куда мне глаза девать. Служу, значит, у батюшки Щелкунова уж двадцатый год, и всякого навидался, но такого балагана, ни разу. Молодой барин, сын его, Павлуша, то есть Павел Григорьевич, пригласил к себе приятеля, студентика, тоже чиновного происхождения, по фамилии Непейпиво (а по виду, впрочем, пьёт охотно), да двух барышень, весьма шебутных, из какого-то заштатного дворянства, сестриц Марью и Агафью Долгоруких. Хоть фамилия и громкая, а платьица, что тряпицы, только бантами и спасаются.
Собрались они в гостиной, свечи горят, занавеси спущены, лампу под зелёный колпак спрятали, таинственность, значит. Сидят, как в театре, а я всё у порога стою, прислушиваюсь, чтоб если что, подать, убрать, да и вообще, чтоб без бесчинства.
Поначалу тихо всё было, чай пили, баранки грызли, смеялись да глазками стреляли. Павлуша всё на Марию косился, а друг его, Непейпиво, на младшую, Агафью. Те, конечно, кокетничают, как умеют, то платочек уронят, то локон поправят, а то и просто хихикнут без причины, чтоб мол, скучно нам без кавалеров.
А потом началось то самое, вызов духа.
— Савелий! — крикнул барин. — Свечу в рюмку с водой поставь, и чтоб тише был, как мышь под веником.
Поставил, разумеется. Хотя мне уж тогда что-то не по себе стало. И не от самого колдовства, а от того, что молодёжь нынче, ну, не к добру пошла. В книжках начитаются всяких французских глупостей, и давай духов из преисподней тянуть.
— Мы, — говорит Павлуша, — сегодня вызовем самого Омельку Лысогорского!
Я чуть под стол не шлёпнулся.
Омелька этот, прости Господи, был когда-то разбойник, да не простой, а колдун. Лет сорок как его в нашем уезде повесили за все злодейства. Говорили, будто он с нечистым водился, ворон умел в человека обращать и казну из-под запора вытаскивать.
— А не опасно ли, сударь? — осмелился я спросить, по старой привычке.
— Молчи, дурак! — ответствовал Павлуша, глядя на меня, как на стену. — Это не для твоего ума.
Ну, не для ума, так не для ума. Я отошёл в угол, при свечке в канделябре стою, крест держу в кулаке, мало ли.
Девицы же, хоть и шептались сперва, потом сами руки на блюдце положили. Блюдце поставили на картон с буквами, будто из старой азбуки вырезанными. «Где да кто».
— дух явись! — шепчут.
Свечка коптит, пламя дрожит, будто ворожит.
Сначала всё тихо было. Только шёпот и скрип ногтя по картону. А потом вдруг блюдце само шевельнулось, и пошло!
Марья охнула, Агафья пискнула, Павлуша побледнел, а Непейпиво, наоборот, загоготал, как пьяный гусь:
— А, это ты, Омелька, старый чертяка! Отвечай, где клады закопал?
Блюдце замерло, потом по буквам пошло: «З-Д-Е-С-Ь».
Тут у барышень визг, у баринов суета, а у меня холод по спине. Я, грешным делом, к двери подался, но ведь не уйдёшь, служба.
Пламя свечи вдруг вытянулось, потемнело, будто кто-то дыхнул на него изнутри. Потом раздалось что-то вроде свиста, да не простого, а как в трубе ветром. Занавес качнулся, и в углу, где стоял комод, я ясно видел тень. Не наша, не от людей. Сгорбленная, с длинной шапкой, вроде монашеской, и глаза, два уголька.
— Кто смеет тревожить Омельку Лысогорского? — раздалось.
Голос, знаете, будто из колодца, гулкий, сырой.
А барышни в крик, Павлуша креститься пытается, да руки трясутся. Непейпиво же, хоть и заливается смехом, от страха зубами цокает.
Я, хоть и раб Божий, чувствую, ноги ватные. Но всё ж перекрестился, да как гаркну:
— Изыди, лукавый, от чад невинных!
А тень будто шипнула, свеча треснула, и всё. Тишина. Только дым сизый по комнате стелется.
Молодые господа потом долго не приходили в себя. Марья в обмороке, Агафья плачет, Павлуша с лицом белее простыни ходит, а Непейпиво всё твердит, будто это сквозняк и самовнушение. Ага, сквозняк! Только я, Савелий, точно знаю, не сквозняк это был.
С тех пор комната та у нас стоит запертой, поныне никто там не сидит. А когда ночью сквозняк зашуршит, то иной раз будто и слышно шепот: «Здесь…»
Я, признаться, потом целую неделю в сенях спал, с иконой под боком. Барин старший смеялся, говорил:
— Вот, Савелий, старый ты дурак! Молодёжь нынче просвещённая, у них теперь всё через науку.
А я про себя думаю: «Просвещённая, говоришь? Да от вашей науки, батюшка, и черти скоро на службу запишутся».
Теперь вот гляжу я на молодёжь, что по вечерам мимо дома гуляет. Барышни с букетами, господа с сигарками, все важные, в шляпах, разговаривают о каких-то электричествах, фотографиях, а веры, ни на грош. Умники, а простого не понимают. Не надо тревожить того, кто спит.