Страница 59 из 111
Вообще-то старуха последние годы уже не помогала роженицам, глаза её плохо видели, а в руках почти не осталось силы. Но Иринушка пришла к ней с сильными схватками, вся в слезах бросилась в ноги, и она не смогла отказать в помощи. Пелагея по старой памяти приняла роды, перерезала пуповину, обмыла и запеленала кричащее дитя. Но когда она узнала, что задумала сделать с ребёнком молодая мамаша, то в сердцах сплюнула на пол и прогнала Иринушку прочь. Тогда-то она и сказала ей, что такой страшный грех так просто с рук не сойдёт.
— Эта вина станет проклятием, оно навсегда повиснет над твоей неразумной головой! – зловеще произнесла старуха перед тем, как Иринушка покинула её избу с новорождённым ребёнком на руках.
У Иринушки не было сил спорить и оправдываться, она лишь вздохнула и поплелась в сторону Зелёного озера..
Спустя три года после свадьбы с Василием Иринушка уже была готова поверить в слова повитухи Пелагеи о проклятье. Ей, молодой и здоровой, всё никак не удавалось понести от мужа. Косые взгляды свекрови её смущали, а предположения родни о том, что она пустая, расстраивали до слёз. Она боялась, что её ненаглядный Васенька устанет ждать, бросит её и слюбится с другой. Одиноких девок в деревне полно!
Но долгожданная беременность всё изменила. В первый месяц Иринушка никак не могла поверить в то, что это случилось – она то и дело задирала юбку и проверяла, нет ли промеж ног крови. На второй месяц она наконец осмелела, рассказала о своём положении мужу и родне. С тех пор Иринушку оградили от тяжёлой работы, берегли, сдували с неё пылинки. Всю беременность Иринушка высоко задирала голову от гордости, а когда пришла пора рожать, она позвала на помощь уже знакомую повитуху Пелагею.
— Зачем тебе эта старуха? Она уж руками не владеет! Вёдра с водой от колодца едва носит, сил-то у неё совсем нет! Уронит ещё на пол младенчика нашего! Позовём лучше Аглаю, она молодая ещё, шустрая, – заругалась свекровь, когда Иринушка попросила её сбегать за Пелагеей.
— Нет уж, маменька! – упрямо ответила Иринушка. – Я только с бабушкой Пелагеей рожать буду. Больше ни с кем!
Свекровь спорить не стала, привела в дом старую повитуху, а сама встала на пороге в растрёпанных чувствах.
— Чего тут толпиться? Чай не на базаре! – проворчала Пелагея, выпроваживая за порог взволнованную женщину.
— Видишь, бабушка Пелагея, – проговорила Иринушка, тяжело дыша между частыми схватками. – Никакого проклятия на мне нет. Зря ты меня только стращала.
Повитуха на это ничего не ответила, лишь взгляд её стал тёмен и суров..
* * *
Иринушка назвала дочку Василисой в честь мужа. Василий, узнав, что жена в его отсутствие родила, поспешно вернулся с ярмарки и, войдя в дом, первым делом взглянул на дитя, запеленованное и спящее на лавке.
— Девочка у нас. Дочка, – ласково проговорила Иринушка.
Василий непристойно выругался и сплюнул в сторону.
— Эх, и вправду девка народилась! Я до последнего думал, что брешут люди! Сына ждал! Так ждал!
Иринушка, не ожидав от мужа таких чувств, замерла на месте, открыв рот от изумления.
— Так и девочка хорошо, Васенька! Помощницей мне будет! – наконец проговорила она.
Взяв проснувшуюся дочку на руки, Иринушка оголила грудь и прижала к ней маленькую головку, покрытую еле заметным светлым пушком. Василий махнул на них рукой, скорчил недовольное лицо и вышел из избы, хлопнув дверью.
— Васенька, стой! Куда же ты? – крикнула ему вслед расстроенная Иринушка, но это его не остановило.
Спустя несколько дней Василий вернулся домой: грязный, хмельной, он едва стоял на ногах. Иринушка испуганно ахнула, увидев мужа в таком состоянии, подбежала, взяла под руку и помогла переступить порог. Василий рухнул на пол у двери и пробормотал:
— Ладно, жёнка. Дочь, так дочь. Обратно ведь не запихнёшь её!
Мужчина пьяно захихикал, потом уронил голову на пол и тут же захрапел. Иринушка сморщилась, кое-как стянула с пьяного мужа грязную рваную одежду, прикрыла спящего одеялом и всю ночь проплакала от облегчения и счастья. Утром Василий проснулся, взял крошечную дочку на руки и принялся качать её. Больше он ни разу ничем не попрекнул Иринушку.
* * *
Жизнь молодой семьи наладилась, неспешно потекла вперёд, как текут в туманные дали реки. И всё бы ничего, да только маленькая Василиса росла уж больно слабой да болезненной. Стоило сквозняку дунуть, она принималась кашлять и чихать. Иринушка старалась уберечь дочку от всего, осенью и зимой она почти не выпускала её на улицу, кутала в тёплые платки да сажала на натопленную печь. Других детей у них с Василием не народилось, поэтому вся материнская забота досталась одной-единственной дочке.
Василиса почти всё время сидела на печи, точно воробушек, смотрела на мать большими голубыми глазами. Личико её было бледным и печальным.
— Ничего, Василиска, не вечно тебе на печи сидеть! Подрастёшь, окрепнешь и будешь с деревенскими пострелятами по лугам да пригоркам бегать, в лапту, в салки играть.
Когда девочке исполнилось пять лет, Василий не выдержал и строго сказал жене:
— А ну, Иринушка, хватит уже девку нашу на печи мурыжить! Она у тебя дома скоро зачахнет – людей-то только из окошка видает! Ей гулять, бегать надо, а не под твоими шалями да одеялами сидеть!
Василиса, услышав слова отца, вся встрепенулась, ожила, глаза её загорелись яркими огоньками. Но, взглянув на мать, она снова поникла. Иринушка покачала головой, нахмурилась.
— А, поди, как заболеет? Нет уж! Пусть дома сидит! Здоровее будет! – строго ответила она.
— Да что ты над ней, как курица над яйцом, кудахчешь? Отпусти девку погулять! – не унимался Василий.
Но Иринушка была непреклонна. Уперев руки в боки, она топнула ногой и погрозила дочери пальцем.
— Не слушай отца, Василиска, – наказала она. – Сам бы хоть раз у твоей постели посидел во время болезни, не хорохорился бы так!
Девочка ничего не ответила, отвернулась, опустила светловолосую голову низко-низко. Из больших голубых глаз капнули на шерстяную шаль две прозрачные слезинки.
Через несколько дней, когда Иринушка с утра ушла на сенокос, Василий подошёл к печи и шепнул дочери:
— А ну, Василиска, слазь-ка давай на пол!
Девочка удивлённо взглянула на него и покачала головой.
— Маменька не велела с печи слезать, вот и обед у меня тут в узелке завязан.
Василий взглянул на кувшин сливок, обмотанный старым тряпьём, и поморщился.
— Там на лугу сурепка наросла, ребята, наверное, уж до отвала наелись, а ты её в жизни не пробовала! Знаешь, какая вкусная?