Страница 58 из 111
Но Иринушка будто не слышала слов старухи. Она уставилась на крошечное тельце, неподвижно лежащее на столе, и глаза её наполнились слезами. Откинув за спину длинные волосы, она подошла к ребёнку, взяла его на руки и поднесла к полной груди. Когда приоткрытые губки младенца коснулись пухлого коричневого соска, по телу Иринушки побежали мурашки. Она затряслась всем телом, по щекам потекли слёзы, а из груди капнула капля жёлтого молозива. Эта капелька смочила маленькие посиневшие губки ребёнка, и он вдруг встрепенулся, втянул в себя воздух и закричал – громко и пронзительно. А потом, почуяв материнское молоко, жадно присосался к груди.
От сердца у Иринушки отлегло, она улыбнулась и посмотрела на повитуху победным взглядом.
— Не зря я мучилась, бабушка Пелагея! Жива моя доченька! – прошептала она.
Старуха всплеснула руками и заохала, запричитала от радости:
— Ох и девку ты народила! Ох и пронырлива будет! Едва родилась, а уже обманула старую бабку! Ну хитра!
Она подошла к Иринушке и погладила шершавой ладонью светлые волосики новорождённой девочки, похожие на лёгкий пух.
— А я уж решила, что тебя Бог за прошлый грех наказал, – прошептала старуха.
От этих слов щёки Иринушки вспыхнули огнём, она отвернулась в сторону и резко проговорила:
— Типун тебе на язык, бабушка Пелагея!
Повитуха помолчала, потому вздохнула тяжело.
— Эту-то девку оставишь али как?
Иринушка резко повернула голову, обиженно поджала подбородок и воскликнула:
— Да что ты такое говоришь, бабушка Пелагея? Конечно, оставлю! Я ведь теперь замужняя жена! Васенька мой ребёночка пуще меня ждал! Пузо моё каждый вечер гладил. Вот вернётся с ярмарки, порадуется дочери!
Старуха снова горестно вздохнула и покачала головой. Пошептав заговор на вышедший послед, она бросила его в печь. Потом обмыла руки, накинула на голову тёмный платок и направилась к двери. Остановившись у порога, она обернулась и тоскливо произнесла:
— Ту-то девчонку жалко. Крепкая, здоровенькая, чернявая такая была. А эта еле выползла из тебя, бледная как поганка, ещё и полудохлой оказалась.
— Забудь уже об этом, бабушка Пелагея. Я давно позабыла, и ты забудь, – строго проговорила Иринушка.
— Да как же забыть-то? Не забыть мне об том никогда! Я её своими руками свету божьему показала. Вот помру, она мне там, среди мертвяков, встретится и поколотит за все свои мучения!
Старуха указала пальцем вверх, насупилась.
— Ох, бабушка, я тебе так скажу – не смей больше говорить про неё. Васенька коли узнает – прибьёт меня, не пожалеет! Он у меня знаешь какой ревнивый!
Повитуха ещё сильнее надулась.
— Больно мне нужно в ваши дела лезть! – пробубнила она. – Только вот не знаю, какой ты будешь матерью, если так легко свои чувства из груди выдираешь.
— Не переживай, бабушка Пелагея, я буду хорошей матерью. Честь по чести свою доченьку воспитаю. Выкормлю, выращу, всё для неё сделаю.
Махнув рукой, старуха сгорбилась и торопливо вышла из дома.
Иринушка недовольно скорчила пухлые губы.
— Вот ведь дура старая! Зачем только снова припомнила всё?
Но взглянув на светленькую девочку, уснувшую на её груди, она изменилась в лице. Глаза её прояснились, наполнились нежностью. Склонившись к маленькой головке, она легонько дотронулась губами до гладкого детского лобика, прошептала еле слышно:
— Спи, моя доченька, спи, ничего не бойся.. То, что было, – всё в прошлом. Я уж об том позабыла. Скоро папка наш вернётся, люльку тебе смастерит, заживёшь при нас, как царевна!
Покачивая дитя на руках, Иринушка затянула пронзительно грустную колыбельную песню. Но на душе у неё было светло и радостно. Наконец-то тяжкий груз, который она носила на себе почти три года, упал с её плеч. Она стала матерью.
Когда Иринушка с Василием поженились, она долго не могла забеременеть. От молодых ждали потомства, но время шло, а молодая жена так и не понесла от мужа.
— Не шибко, видать, Васька ваш старается! Поди по ночам сбегает из избы да с друзьями пьянствует? – смеялся отец Иринушки, Тимофей Никитич.
Но свёкры сразу махали на него руками.
— Наш Васенька и капли самогона в рот не берёт! – нахмурившись, ворчала свекровь. – А вот ваша-то Иринушка, поди-ка, пустопорожняя ему досталась!
— Ну-ну! Не каркай! – тут же грозно вскрикивал Тимофей Никитич. – Народит ещё тебе внуков. Успеешь, навозишься.
В конце концов Иринушка так устала от подобных разговоров и подшучиваний, что начала злиться и огрызаться и на родню мужа, и на своего отца. Она решила, что после совершённого ещё до свадьбы греха, над ней и вправду повисло проклятие. Эта мысль не давала ей покоя, давила на неё тяжестью, но раскаиваться было поздно. Ничего уже не исправить. Да и что она могла исправить?
Тогда, пять лет назад, она совершила самый страшный материнский грех – избавилась от своего новорождённого дитя, отнесла его в лесные дебри к проклятому озеру и оставила там на верную гибель. Она сделала это от отчаяния и безысходности, поэтому даже не считала себя виноватой.
* * *
Иринушке было семнадцать лет, когда на неё обратил внимание молодой черноглазый цыган Санко. Девичье сердце дрогнуло, затрепетало, расцвело пышным цветом первой любви. Цыганский табор стоял близ деревни несколько месяцев, и всё это время Иринушка тайно бегала на встречи с Санко. Его дерзость, стать и пылкие речи вскружили голову молодой, глупой девчонке, и она, не задумываясь, отдала ему честь. Да что там, Иринушка всю себя готова была отдать тогда возлюбленному. Только ему это было не нужно. Однажды на рассвете табор ушёл, и Санко тоже бесследно исчез, даже не попрощавшись с Иринушкой. Она горько плакала много дней, а потом, к своему ужасу, поняла, что беременна.
Девушка испугалась, она представила во всей красе свою дальнейшую участь: отец наверняка прогонит её с позором из дома. С грудным ребёнком на руках, голодная и холодная, она будет скитаться по деревне, точно бродяжка, отовсюду её будут гнать палками и обзывать потаскухой. В конце концов она умрёт от нищеты с этим никому не нужным, нагулянным ребёнком на руках.. Представив всё это, Иринушка решила беременность свою скрывать от всех до последнего, а когда родится ребёнок – избавиться от него. План казался девушке довольно простым, и ей и вправду много месяцев удавалось прятать растущий живот под свободными платьями и длинными шалями, но, когда начались роды, она прокляла и обманщика Санко, и саму себя, корчась от боли в маленькой, тёмной избушке повитухи Пелагеи.