Черная рябь

Задув лучину, она подошла к окну и присмотрелась, но ничего не увидела. А потом её тело пронзил острый страх – прямо у крыльца замер высокий мужской силуэт. Мужчина молчал и не шевелился, на лицо его падала густая чёрная тень, но Матрёна всё равно узнала его. Это был он, Яков Афанасьич, её мучитель, ненавистный Кощей..

Матрёна затряслась от страха, отпрянула от окна и задёрнула занавеску. И тут до неё снова донеслись шаги. Мужчина подошёл к самому окну и спросил приглушённым, хриплым басом:

— Сама выйдёшь, Матрёшка? Или мне в дом зайти?

Матрёна вся похолодела от ужаса и стала судорожно осматриваться, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы защититься.

— Молчишь? Ну ладно, тогда я сам зайду, – снова проговорил мужчина и направился к крыльцу.

Матрёна взглянула на спящих сыновей и бросилась к окну.

— Стой! – хрипло выкрикнула она.

Яков Афанасьич остановился, развернулся и снова взглянул на Матрёну. Глаза его блеснули в темноте, и по Матрёниному телу пошла дрожь.

— Я сама выйду. Иду.. – торопливо проговорила она.

Схватив со стола нож, она направилась к двери.

— Ох, Тиша.. Где же ты, мой Тишенька? Нет тебя, когда ты так мне нужен! – горестно прошептала она и, спрятав нож за спину, распахнула дверь.

Спустившись с крыльца, Матрёна увидела его – высокого и широкоплечего. В лунном свете тёмный профиль Кощея был страшен: длинный, крючковатый, как клюв коршуна, нос, выпученные глаза, покатый лоб. Он ничуть не изменился, разве что его взгляд стал ещё более злым. Матрёна почувствовала, как всё её тело покрылось мурашками.

— Ну здравствуй, Матрёна! – сказал Яков Афанасьич и улыбнулся. – Давно не виделись!

Матрёна сжала зубы и не ответила на приветствие. Рука, в которой она сжимала нож, стала влажной от волнения.

— Так вот ты какая стала, Матрёшка! Располнела, похорошела! – Яков Афанасьич звонко причмокнул, будто собирался съесть Матрёну. – Раньше скакала, как молодая кобылка, столько прыти в тебе было! А теперь успокоилась, гляжу. Ходишь, как пава, бёдрами покачиваешь! Может, посговорчивее стала?

Матрёна молчала, по телу её прокатилась волна знакомой, противной слабости. Ноги задрожали, руки опустились, ещё чуть-чуть, и она выронит нож.

«Нет, только не это! – подумала Матрёна. – Упыриха передала мне почти всю свою силу. Хоть бы это колдовство сейчас мне помогло!»

Яков Афанасьич подошёл к Матрёне и коснулся рукой её щеки. Взгляд его стал чёрным, Матрёна утонула в этой тьме, как в бездонной яме. Она хотела оттолкнуть его руку, но не могла пошевелиться.

— Матрёшка, ах, Матрёшка!.. Ты сладко пахнешь, даже слаще, чем раньше! Я так истосковался по тебе, любимая! Иди же ко мне! Ну?

Мужчина обхватил обмякшее, безвольное тело Матрёны, притянул к себе и принялся покрывать жаркими поцелуями её шею.

— Да провались ты со своей любовью, проклятый Кощей! – прошипела Матрёна с ненавистью и из последних сил толкнула свёкра в грудь.

Но толчок был настолько слабый, что Яков Афанасьич даже не сдвинулся с места. Матрёна ненавидела себя за эту слабость. Она проклинала себя за то, что не в силах дать отпор насильнику.

— Не сопротивляйся. Ты моя, Матрёна. Ты всегда была моей. А скоро ты станешь моей женой.

— Никогда! – яростно прошептала Матрёна.

Её затрясло от слов свёкра. Он прижал её к себе ещё крепче, и она захрипела от нехватки воздуха, вцепилась одной рукой в шею Якова Афанасьича, а другую руку, в которой был зажат нож, занесла над головой.

Но чем крепче мужчина сжимал Матрёну в объятиях, тем сильнее она слабела. Нож выпал из руки, стукнулся о землю, ноги перестали держать её, подкосились. Матрёна рухнула в мокрую траву, и Яков Афанасьич набросился на неё, как голодный зверь на кусок мяса. Разорвав в клочья тонкую, полупрозрачную сорочку, он навалился на Матрёну и овладел ею с натужными стонами. Она лежала под ним, не шевелясь, отвернув лицо в сторону, сгорая от стыда и ненависти. Но тело её было парализовано, ни руки, ни ноги не слушались. Горячие слёзы текли по щекам Матрёны, она думала, что тут и умрёт теперь – под тяжёлым телом свёкра.

Но она не умерла, перетерпела эту мерзкую, унизительную пытку. Когда мужчина повалился рядом с ней в траву, тяжело дыша, силы вернулись к ней. Матрёна встала, схватила нож и с размаху всадила его в грудь свёкра. Тот охнул, захрипел. Она на секунду остановилась, посмотрела в его лицо, а потом принялась колоть ножом его тело снова и снова. Руки, лицо и груди Матрёны испачкались кровью, а она наносила всё новые и новые удары. А потом бросила нож рядом с окровавленным телом, смачно плюнула в искажённое страшной гримасой лицо мёртвого Кощея и пошла к дому. Зайдя в дом, Матрёна вытерла кровь с лица и рук и, проверив сыновей, легла в кровать.

— Вот и пришёл твой конец, мерзкий ублюдок! Вот и всё! Вот ты и подох! – злобно прошептала она.

А потом тяжёлый, беспокойный сон сморил её.

* * *

Но утром, выйдя во двор, Матрёна с удивлением обнаружила, что там, где она ночью оставила окровавленное тело свёкра, ничего нет. Не было ни тела, ни следов крови, даже трава на том месте была не примята. Матрёна взглянула на свои руки – они тоже были чистыми. Только низ живота до сих пор ныл.

— Да как же это так? Что же это? Как так? Как? – спрашивала себя Матрёна.

Она обошла весь двор несколько раз, но нигде не нашла ни следов вчерашнего происшествия, ни малейшей капельки крови. Схватившись за голову, Матрёна завыла и стала рвать на себе волосы. И тут с крыльца до неё донёсся плач Стёпушки.

— Мама! Мама! – закричал мальчик.

Матрёна поднялась с колен, вытерла подолом сарафана мокрое лицо, пригладила волосы и только тогда обернулась.

— Стёпушка, сынок! Уже проснулся? – спросила она, подходя к сыну и вымученно улыбаясь ему.

— Мам, ты чего ревёшь? А, мам? Скажи! С папкой чего случилось?

Матрёна махнула рукой, изо всех сил делая вид, что с ней всё в порядке.

— Да что ты, сыночек, я вовсе не реву! Просто.. – Матрёна на секунду замялась, на ходу придумывая оправдание. – Просто меня оса в ладошку ужалила, когда я курам траву рвала, вот и закричала я от боли!

Стёпушка всхлипнул ещё пару раз, покосился на Матрёнину ладошку, а потом вытер слёзы кулаками, наивно поверив в её ложь.

— Нашего друга Петьку тоже на прошлой неделе оса ужалила. Так он так сильно не ревел, – осуждающе проговорил мальчишка, размазывая по лицу вытекшие сопли.

— И правильно. Петька-то мальчик, а я девочка. Девочки всегда больше ревут! Мы по сравнению с вами, парнями, слабые, – нарочито весело проговорила Матрёна, обнимая сына за плечи и заводя его в дом.