Страница 23 из 111
— Не трожь нас, Яков Афанасьич, не то мы всё Анне Петровне расскажем, – проговорила Матрёна.
Мужчина склонил голову набок, бросил злой взгляд на неё, потом посмотрел на Настасью, и лицо его смягчилось.
— Ступай, Настасьюшка, в дом. Полакомись пока что калачами. А я тут пока что с Матрёной побалакаю. Совсем она распоясалась. Где это видано, чтоб сноха так со свёкром говорила?
Настасья, всхлипнула, посмотрела на Матрёну большими глазами, полными ужаса, и стремглав выбежала из-за высокой бочки на свет, запинаясь и гремя пустыми вёдрами.
— Ешь сколько влезет, голубушка, не спеши! – крикнул мужчина вслед убегающей девушке, а потом произнес тихо, повернувшись к Матрёне, – а младшую сноху нужно научить, как уважать и почитать дорогого свёкра.
Матрёна судорожно оглянулась и схватила стоящие рядом вилы. Замахнувшись на Якова Афанасьича острыми зубьями, она зашипела:
— Не подходи, Кощей проклятый!
Мужчина замер на месте, из груди его вырвался тяжёлый вздох.
— Если б я знал, что ты такая вредная и упрямая, я бы тебя ни за что любимому младшему сынку в жёны не выбрал. Тётка твоя уж больно тебя расхваливала. Ох, Серафима! Лгунья старая! Лиса хитрая! Теперь-то я дотумкал – она же тебя просто поскорее из своего дома спровадить хотела. Надоела ты ей, обуза такая.
Мужчина сделал шаг навстречу Матрёне, но она подняла вилы выше.
— Признаться, ты мне уже надоела со своим норовом, Матрёна! Выкинуть бы тебя на улицу, да не могу. Люблю тебя. И что ты со мною сделала? Околдовала, не иначе!
Мужчина замолчал, а потом внезапно сделал резкий выпад в сторону Матрёны и схватился обеими руками за черенок вил. Силы в его худых и жилистых руках было немернно, он одной только рукой мог осадить коня на полном скаку. Поэтому вилы легко выскользнули из рук Матрёны. Девушка осталась стоять перед свёкром жалкая и безоружная. Мужчина отбросил вилы в сторону, осмотрел сноху с ног до головы и поманил к себе пальцем.
— Ну, иди же ко мне, не упрямься, – хрипло проговорил он, сверкнув чёрными глазами, – коли сама придёшь – и тебе калач маковый достанется. Платье тебе новое куплю, а к зиме – полушубок. Хочешь?
Матрёна не пошевелилась, стояла на прежнем месте, сжав зубы, глаза её сверкали лютой ненавистью.
— Не трожь меня, Яков Афанасьич!
— Ишь ты, какая непокорная. Как молодая кобылка. Уж я тебя объезжу, воспитаю хорошенько! А не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому.
Матрёна стояла на месте. Мужчина весь напрягся, сдвинул брови.
— А ну, иди сюда! Всё равно будет по-моему! Я здесь хозяин! Я всем вам указ! Поняла?
Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.
— Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.
Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.
— Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.
И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич улыбался жуткой улыбкой, глядя на испуганную девушку.
— Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты дура, Матрёшка! Не сумеешь!
Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.
— А хочешь знать почему?
Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.
— Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!
— Ну точно Кощей.. – еле слышно произнесла Матрёна.
Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи, которое бледнело всё сильнее. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон, и скоро он закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.
«Это страшный сон, и скоро он кончится..» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки..
Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.
Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови..
Матрёна вошла в дом, поднялась по скрипучей лестнице в свою комнатушку под крышей и без сил повалилась на кровать. В маленькое круглое оконце лился холодный лунный свет, Матрёне были видны яркие звёзды на чёрном небе, она начала считать их, но не смогла, сбилась и, отвернувшись к стене, горько расплакалась.
* * *
Полгода спустя
— На, примерь!
Настасья бросила Матрёне на кровать несколько сарафанов.
— Мне узки, разнесло во все стороны, а ты тощая, тебе должны быть в пору!
Матрёна оторвалась от шитья, исподлобья взглянула на Настасью.
— Не надо, – нехотя ответила она.
— Нечего кочевряжиться! – возмутилась Настасья. – Ходишь как оборванка, сама позоришься и нас всех позоришь! Хорошие платья! Носи!
Настасья взяла один сарафан и попыталась приложить его к плечам Матрёны, но та оттолкнула её, встала с кровати и отошла к окну, поплотнее запахнув на груди шерстяную шаль.
— Отстань от меня, Настасья! Не нужны мне твои тряпки, не буду я их носить! – угрюмо проговорила Матрёна.
Взгляд Настасьи стал изучающим, она даже склонила голову набок и высунула кончик языка, присматриваясь к младшей невестке.
— Матрёна.. – тихо проговорила она и замялась, подбирая слова, – а ты ничего не хочешь рассказать? Может, поболтаем с тобой, как раньше болтали?
Матрёна обернулась и зыркнула тёмным, недобрым взглядом, у Настасьи от него мурашки пошли по всему телу.
— Сказала же – отстань! Уходи!