Страница 24 из 111
Матрёнин голос прозвучал низко и глухо. Настасья не стала настаивать. Оставив сарафаны на кровати, она вышла из комнатушки и прикрыла за собой дверь. За дверью она остановилась и задумалась, прижав ладонь к губам.
— Ох, Матрёна-Матрёна, – вздохнула она и стала спускаться на кухню.
После того как Настасья оставила Матрёну с Яковом Афанасьичем в старом сарае, девушки больше не подходили друг к другу. Какое-то время Матрёна не выходила из комнатушки, сказываясь больной, потом вышла, но перестала говорить с Настасьей. Молчала, как немая. Настасья к ней ластилась и так и эдак, но всё было без толку.
На вопросы Матрёна тоже не отвечала, а Настасье так интересно было узнать в подробностях, что тогда произошло в сарае. В глубине души она знала, что Яков Афанасьич сначильничал Матрёну, как поступал со всеми снохами до неё, как поступил когда-то и с ней самой, молоденькой и пугливой. Но ей хотелось узнать все подробности, хотелось почувствовать Матрёнину боль, увидеть её слезы. Если бы Настасья всё узнала, ей стало бы легче – она бы убедилась, что теперь она не одинока в своём несчастье. Она утешила бы Матрёну, подобрала те слова, которые помогли.
Но Матрёна молчала. После той ночи она будто покрылась невидимой оболочкой, непробиваемой скорлупой. Что бы ни говорила Настасья, её слова словно не проникали внутрь.
А потом наступила зима, девушки разошлись по своим комнаткам, засели за рукоделие. Теперь они пересекались друг с другом совсем редко – Матрёна вовсе перестала помогать на кухне, а есть садилась отдельно от всех.
— Совсем молодая невестка разленилась! Яков, хоть ты ей скажи! Пороть её надо, такую непутёвую! Ничегошеньки по хозяйству не делает, будто королевна живёт! – как-то за ужином воскликнула Анна Петровна, ставя перед мужем сковородку с дымящейся картошкой, пожаренной на сале.
— Оставь девку в покое! – резко ответил мужчина. – Видать, по мужу тоскует, вот и сидит, слёзы льёт. Ничего, привыкнет! Вон у тебя есть помощница! Эта уже привыкла, не чахнет, кровь с молоком у неё внутри так и бурлят!
Яков Афанасьич махнул рукой в сторону Настасьи. Она от этих слов покраснела, как маков цвет, и отвернулась. После случая в сарае Яков Афанасьич к Матрёне больше не ходил, зато Настасью навещал по ночам исправно, раз в неделю. Как он очухался тогда? Как выполз из оврага? Как вышел из леса? Настасья поначалу задавалась этими вопросами, но ответов на них не находила.
«Похоже, колдовство тут замешено. А ежели так, то лучше свёкру не перечить, жить, как жила раньше, молча сносить унижение да подарки получать. А то мало ли что..» – так она решила и успокоилась на этом. Про мужа своего Настасья больше не думала.
И всё было бы у Настасьи сносно, если бы ещё Матрёна на неё не обижалась. Очень уж хотелось ей помириться с младшей невесткой, но не получалось. Тогда Настасья решила её одарить. Сарафаны, которые она принесла Матрёне, и вправду не вмещались в её сундук, который ломился от новых платков, платьев и ситцевых отрезов. Она думала, что они понравятся Матрёне, которая всё время ходила в обносках. Но Матрёна даже не взглянула на них и прогнала Настасью из своей комнатушки, не стала с ней говорить.
Но даже за это короткое время Настасья зорким женским взглядом всё же успела заметить перемену в младшей невестке. Плечи девушки округлились, бедра расширились, грудь налилась, а лицо, наоборот, побледнело и осунулось, под глазами залегли тени. Матрёна куталась в шерстяную шаль, но Настасья всё же заметила то, что под плотной тканью она скрывает сильно округлившийся живот.
Матрёна была на сносях и скрывала это от всех! В этом у Настасьи сомнений не было.