Черная рябь

Матрёна округлила глаза и замахала на Настасью руками. Анна Петровна замерла, изумлённо раскрыла рот. Платок её съехал с головы, и седые волосы разлетелись в разные стороны. Её голова теперь напоминала сухой вересковый куст. Матрёна учуяла её запах – от свекрови пахло потом и старым, изношенным телом.

— Ты чего, Настасья, вконец ополоумела? Чего мелешь? – взволнованным низким голосом проговорила Анна Петровна, медленно подходя к Настасье.

— Не слушай её, маменька! – воскликнула Матрёна и загородила собой Настасью, толкая её плечом к лестнице. – Пусть она идёт к себе да выспится хорошенько. Уработалась, наверное, ерунду сущую говорит!

Но свекровь не спускала глаз с Настасьи. Лицо её было подозрительным.

— Знаю я, что вы Якова Афанасьича обе ненавидите. Думаете, больно строг он с сыновьями нашими? Или с вами строг? Нет! Мой муж всё правильно делает. Он и их, и вас воспитывает так, как предки наши молодое поколение воспитывали!

Анна Петровна обернулась и взглянула обезумевшими глазами на Матрёну.

— Вы обе ему смерти желаете? – брызжа слюной, выговорила она. – Да только не дождётесь! Скорее сами подохнете! А с ним ничего не сделается!

Она толкнула Матрёну в грудь, и та, поскользнувшись, упала прямо на разлитые по полу щи. Женщина подошла к окну, подняла занавеску, и её испуганное лицо тут же переменилось, посветлело. Обернувшись к невесткам, она радостно воскликнула:

— А вот и он, хозяин наш, идёт! Лёгок на помине!

— Кто-кто? – хрипло переспросила Матрёна, поднимаясь с пола.

Она подскочила к окну и увидела, что по тропинке к их воротам твёрдой походкой идёт мужчина. Внутри у неё всё похолодело от ужаса.

— Яков Афанасьич? Да как же это? Не может быть.. – пролепетала Матрёна.

Она перекрестилась три раза, протёрла глаза и снова глянула в окно. По тропинке к дому шёл не кто иной, как свёкор. От его блестящей лысины отсвечивали закатные лучи, отчего казалось, что голова его светится огнём. Выражение лица мужчины было строгим и суровым, нос с горбинкой будто увеличился в размерах, на шее и руках виднелись царапины и кровоподтеки, одежда была порвана и перепачкана. Анна Петровна выбежала навстречу мужу и громко запричитала:

— Яков, что с тобой, миленький, приключилось? Почему ты весь израненный и грязный?

Мужчина вошёл в ворота и равнодушно прошёл мимо жены к дому. На крыльце он обернулся и сказал:

— Иди ложись спать, жена. Все разговоры, охи и вздохи оставь до утра. И я пойду лягу. Уж очень устал.

Матрёна с Настасьей переглянулись, и лица обеих девушек вытянулись, стали мертвенно-бледными.

— Я, наверное, сплю.. – выдохнула Настасья.

— Нет, не спишь! – откликнулась Матрёна.

— Что же это тогда творится? Как он мёртвый домой вернулся?

— Не знаю, Настасья! Но нам надо бежать отсюда!

Матрёна схватила Настасью за руку и потащила за собой к чёрному ходу. Девушки выбежали из дома и спрятались в дальнем сарае, куда редко заходили за ненадобностью. Присев за высокими бочками с кислой капустой, они отдышались и взглянули друг на друга.

— Матрёна, что это? Как такое может быть? – прошептала Настасья.

— Не знаю! – ответила девушка.

Они прижались спинами к бочкам и затихли. Вскоре на улице послышались шаги, приближающиеся к сараю, и вот уже скрипнула покосившаяся дверь – мужчина вошёл внутрь.

— Тише, Настасья, тише! Голову пригни, авось не приметит.

— Он идёт, Матрёшка! Ой, мамочки! Как же так? Как же так-то? Он же был мёртв, я своими глазами видела!

Настасья затряслась всем телом, глянула глазами, полными дикого страха, на Матрёну, но та сжала её руку и приложила палец, пахнущий луковой шелухой, к обветренным губам девушки.

— Тише, – повторила она почти беззвучно.

Девушки обнялись, прижавшись друг к другу, склонили головы к самым коленям, чтобы их не было видно за высокими бочками, пропахшими кислой капустой.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и где-то совсем рядом послышались мужские шаги.

— Настасья, Матрёна, ау, вы где запропастились?

Голос прозвучал ласково, но Матрёна только сильнее сжала руку Настасьи. Шаги стихли. По-видимому, мужчина остановился и высматривал девушек по тёмным углам.

— Выходите, я калачей с базара привез. Вкусные, мягкие, с маком. В прошлый-то раз ты, Настасьюшка, сказала, что за такой калач можно полжизни отдать. Я гораздо меньше прошу.

Мужчина хмыкнул и стал медленно обходить углы сарая, срывая на своём пути покрытую пылью паутину. Шаг за шагом он всё ближе подходил к притаившимся за капустными бочками девушкам.

— Настасьюшка, я же знаю, что ты страсть как любишь калачи с маком. Выходи-ка, голубушка, не зли меня.

Мужчина запнулся в темноте о ведро и с грохотом повалился на пол. Выругавшись, он поднялся на ноги и закричал, оборачиваясь по сторонам:

— А ну выходите обе, паскуды этакие, иначе несдобровать вам! Не хотите по-хорошему, тогда будет вам по-плохому. Забью обеих до смерти!

Настасья напряглась, обхватила руками голову, лицо её исказила гримаса ужаса. Матрёна поняла, что ещё чуть-чуть и она не удержится, закричит от страха. Прижав к себе её голову, она прошептала на ухо:

— Молчи, не слушай!

Под пальцами Матрёны потекло что-то тёплое – это Настасья закусила губу до крови.

— Настасьюшка! Выходи давай, не упрямься. Зачем ты эту кикимору противную, эту Матрёшку глупую, слушаешь? А? Ведь не подруга она тебе, только об себе вечно думает!

Мужчина был уже совсем рядом. Матрёна слышала его тяжёлое дыхание. Комок подступил к её горлу, она пыталась проглотить его, одновременно держа Настасью, которая дрожала как осиновый лист на ветру, за плечи.

— Выходи, Настасья, а не то я знаешь, что сделаю? – Мужчина помолчал, а потом произнёс зловещим голосом. – Я твою матушку зарежу, Настасья. Братики и сестрички твои меньшие сиротами останутся. Не жалко тебе их разве?

Настасья болезненно дёрнулась, но Матрёна удержала её за плечи.

— Сиди, дура, не слушай его! Всё это брехня! – прошептала она ей в ухо.

Но Настасья резко повернулась, укусила Матрёну за руку, а потом громко завизжала, прижав ладони к мокрому от слёз лицу.

— Вот вы где, голубушки мои! – приторно ласковым голосом проговорил мужчина.

Обе девушки поднялись на ноги, и он улыбнулся довольно. Он стоял напротив них – высокий, худой, жилистый, глядел круглыми, выпученными глазами, поводил длинным горбатым носом, будто вынюхивал что-то.

— Вот и вы, мои красавицы! А я вас ищу, ищу! Калачи уж скоро зачерствеют!