Черная рябь

Матрёна всегда подбадривала его, убеждала в том, что он всё сможет, что у него всё получится. И так и выходило – он преодолевал все преграды, справлялся с трудностями, работал вместо отца, не жалея себя, не боялся брать на себя ответственность. Да, он давно был влюблён в свою жену, но до признания, до самих заветных слов, дело никогда не доходило. А теперь на улице буйствовала гроза, а внутри у Тихона – страсти, его молодые, искренние чувства в один миг выплеснулись наружу, и Тихон испытал невероятное облегчение. Он смотрел на жену и впервые не робел от страха. С души его словно упал тяжёлый камень, который до той минуты мешал дышать.

То ли гроза так подействовала на Тихона, то ли близость Матрёны свела его с ума, но он вдруг совсем осмелел, наклонился к Матрёне и поцеловал её в губы. Она поначалу опешила, вцепилась Тихону в плечи, но пальцы её скоро ослабли, а губы раскрылись навстречу первому, неловкому поцелую. За хлипкими деревянными стенами амбара бушевала гроза, а внутри на полу, покрытом старой, полусгнившей соломой, расцветал невидимый, прекрасный цветок, имя которого старо, как мир. Любовь.

Матрёна и Тихон впервые посмотрели друг на друга не как верные друзья, а как настоящие муж и жена: их глаза были полны страсти, которой обоим хотелось дать волю. Но ни он, ни она не смели выпустить её наружу, пока что достаточно было и того, что они держались за руки и прикасались друг к другу губами. Это уже было счастьем.

— Я люблю тебя, Матрёшка, – повторил Тихон.

Девушка помолчала, а потом прошептала в ответ:

— И я тебя люблю, Тиша. Так люблю, что того гляди, сердце из груди выпрыгнет и взлетит в воздух. Как птица оно в моей груди сейчас трепещет!

Тихон поспешил прижать к себе Матрёну, и губы его расплылись в широкой улыбке, а на глазах блеснули слёзы от избытка чувств. Матрёна слушала, как бьётся сердце мужа, прикрыв глаза от счастья.

— Это чудо какое-то, Тиша! Чудо, иначе и не скажешь! – прошептала она. – Нас с тобой, можно сказать, насильно женили, а мы взяли и прикипели друг к другу. Я ведь думала, что мне всю жизнь тебя терпеть придётся, как многие бабы своих мужей терпят.. А вот оно как.. Всё у нас по любви будет!

— Я тебя буду беречь! Я тебя на руках буду носить! – страстно проговорил Тихон, целуя Матрёну в макушку. – Ты со мною самой счастливой будешь! Подарками тебя задарю! Денег заработаю – всё, что захочешь, куплю! Дом для нас выстрою!

— Обещаешь, что выстроишь? Я своей семьёй жить хочу, Тиша! Подальше от твоего отца.

Матрёна подняла голову и жалобно посмотрела Тихону в глаза.

— Богом тебе клянусь, Матрёшка. Всё будет так, как я сказал!

Матрёна кивнула и довольно улыбнулась. Никогда прежде она не была так счастлива, как в то ненастное утро. Давно уже она млела от одного взгляда Тихона, давно уже мечтала о том, чтобы он сделал первый шаг к их сближению. И вот это случилось. Сердце Матрёны и вправду готово было разорваться от любви. Она смотрела в ясные глаза любимого и не могла насмотреться, хотелось утонуть в них, как в омуте. Душу Матрёны наполнило сладостное предвкушение близкого счастья.

Когда гроза стихла, Тихон с Матрёной пошли к дому, держась за руки. Обоим хотелось, чтобы эти счастливые мгновения не кончались.

Но, как назло, в тот же день после обеда, когда Тихон был в поле, очнулся от болезни Яков Афанасьич..

* * *

Пока свёкор медленно, но верно поправлялся, Тихон с Матрёной своих чувств никому не показывали. Но почти каждый вечер они вдвоём сбегали в старый амбар, чтобы вдоволь нацеловаться и насмотреться друг на друга.

— Прошу, Тиша, давай поскорее начнём свой дом строить! Твой отец поправится и нам спокойно пожить не даст! – шептала Матрёна на ухо парню.

— Хорошо, Матрёнушка, вот как отец оклемается окончательно, так сразу и начнём строительство.

Матрёна вздыхала и качала головой. Была бы её воля, она бы прямо сейчас ушла из этого ненавистного дома, где она опять не могла спокойно спать ночами. С тех пор как свёкор пришёл в себя, ей постоянно мерещились его тяжёлые шаги по лестнице, она вздрагивала от малейшего шороха. В какие-то особенно тревожные моменты ей страстно хотелось всё рассказать, пожаловаться Тихону, но потом она понимала, что это ни к чему хорошему не приведёт, а может довести до кровопролития или другой трагедии.

Нет уж, Матрёна будет молчать о грехах Якова Афанасьича, пусть он сам об них перед Богом отчитывается, когда придёт пора. А пока.. Она постарается избегать его сальных взглядов и жадных рук, пытающихся облапать её при каждой встрече. Ей как-то нужно дождаться того момента, когда Тихон построит для них дом. Сжать зубы, набраться терпения и дождаться.

Матрёна была настроена решительно, но лишь до тех пор, пока Яков Афанасьич не объявил сыну о своём решении. Едва она услышала, что Тихон уедет из деревни на заработки, ей стало дурно: голова закружилась, в глазах потемнело, ноги стали мягкими и неустойчивыми, словно наполнились соломой. Всё внутри Матрёны оборвалось и полетело вниз, и сама она потеряла сознание. Когда она падала на пол, ей показалось, что она летит вниз с огромной высоты в холодный чёрный омут беспамятства.

* * *

Прощаться было тяжело. Слёзы катились по Матрёниному лицу, и она не успевала вытирать их.

— Не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу, не хочу.. – повторяла она.

— Я не навсегда покидаю тебя, Матрёнушка, – ответил Тихон. – Всего-то полгода меня рядом не будет. Так хоть отец от меня отвяжется. А то всё никак не может понять, что я уже не ребёнок, а мужик.

— Что с тобою спорить, Тиша. Ты уже всё решил.. – всхлипнула Матрёна.

— Не спорь, милая, не рви мне душу!

Лицо Матрёны потемнело, она отвела глаза в сторону. Она знала, что старый Кощей сына из дома отсылает, чтобы тот не мешал ему свою цель преследовать – подчинить её себе, сломить её волю, вынуть её душу из тела и растоптать, чтобы она, Матрёна, стала его рабынею, как сделала это в своё время Настасья, а до неё Аксинья, жена старшего сына. Но она не станет его очередной жертвой ни за какие коврижки. Как раньше отбивалась от его похождений, так и теперь отобьётся. А может быть, вспомнит о своём старом плане и убьёт его. Кулаки Матрёны непроизвольно сжались, брови нахмурились, взгляд потемнел.

— Злишься на меня? Не злись, милая. Дни быстро пролетят. Не успеешь соскучиться, как я уже обернусь назад.