Страница 71 из 73
— Так я отойду, — ответил Ефим и ухмыльнулся, явно рассчитывая, что сейчас сумеет меня поддеть. Он даже слегка перенёс вес назад, готовясь действительно отскочить.
Я резко шагнул вперёд и остановил кулак у самого его носа. Ефим дёрнул головой уже после того, как удар замер, и несколько человек, наблюдавших сбоку, коротко засмеялись.
— Видел? — спросил я, не убирая руки ещё мгновение и внимательно наблюдая за его глазами.
— Видел, — буркнул Ефим, покосившись на товарищей и явно жалея, что вообще согласился стать примером.
— Не видел, — ответил я и опустил кулак. — Если бы видел, не моргнул бы после того, как рука уже остановилась. Вот это и есть разница между «я умею махать кулаками» и «я понимаю, что делает противник».
Смех стал громче, но Ефим лишь сердито засопел и снова приготовился. Где-то на дереве всё это время надрывалась птица, и я уже минут десять думал, что, если она не заткнётся сама, то придётся включить её в программу рукопашной подготовки.
Несколько лошадей неподалёку лениво дёргали хвостами, отгоняя мух, а за кустами кто-то из солдат громко ругался из-за ножа, обвиняя всех в воровстве. Другие бегали в кусты, где было уже просто не пройти, такое минное поле там устроили буквально за полчаса. Мы-то быстро, уже привычно, сколотили нужник.
Армия жила своей обычной жизнью, словно французов вовсе не существовало и весь сегодняшний день нам предназначался только для ругани, тренировок и поиска потерянного имущества.
— Теперь смотри, — сказал я, повернувшись к чучелу, и несколько раз легко качнул кулаками перед собой. — Руку не уводим за спину. Это долго для удара. Противник тебе не должен письмо прислать: «Уважаемый француз, через две секунды Платон Афанасьевич намерены вас ударить». Удар отсюда.
Я показал короткий прямой без большого замаха. Плечо чуть пошло вперёд, корпус довернулся, задняя нога толкнула землю, и кулак тяжело вошёл в набитый соломой мешок. Чучело дёрнулось на верёвке, из прорехи вылетело несколько соломинок, и одна прилипла мне к рукаву.
— Видите? — продолжил я, повернувшись к бойцам и встряхнув кистью. — Кулак — это конец цепи, а не начало. Нога толкнула землю, бедро пошло, корпус довернулся, плечо добавило. А у вас как? Руку отвёл до Смоленска и оттуда ею обратно едешь. Пока до неприятеля доберёшься, тот тебя перекрестит, исповедует и сам убьёт.
Несколько человек засмеялись. Ефим тоже усмехнулся, уже забыв недавнюю обиду, а Ванька, сидевший чуть в стороне, одобрительно хмыкнул. Я подождал, пока шум стихнет, и медленно показал боковой удар, специально преувеличивая положение локтя и работу корпуса, чтобы даже самые непонятливые увидели движение.
Для них сама мысль о подобной работе была непривычной. Бить кулаком умел почти каждый: крестьянские драки, ярмарки, кабаки, полковые ссоры давали учителей без всяких школ. Многие действительно били тяжело, особенно такие, как Ванька, который с виду был невелик, зато, когда вкладывался, наверняка мог свалить человека одним попаданием.
Но удар в том виде, в каком его понимал человек, хотя бы немного знакомый с боксом и современной рукопашной подготовкой, здесь толком не был поставлен ни у кого. Да и без толка тоже.
То, что в какой-то момент нужно работать плечом, использовать ноги, переносить вес тела, не разбрасывать локти и после удара возвращать руку, приходилось объяснять почти с нуля. А ведь существовали ещё локти, колени, голова, подсечки, работа по суставам и короткие удары на тесной дистанции. Половины этого я пока не показывал, потому что прекрасно представлял, чем закончится, если дать людям сразу весь набор. Через час половина будет хромать, вторая половина — держаться за вывихнутые пальцы, а Потапыч придёт убивать уже меня.
И что-то мне подсказывает, что старый солдат, даже если и замах будет делать до Смоленска, сумеет достать до моего наглого лица. Да просто потому, что я с ним никогда не стану драться.
Ефим глубоко вздохнул, встал правильнее и ударил. На этот раз кулак лёг ровнее, корпус довернулся почти как надо, а рука действительно вернулась к лицу. Я даже не сразу нашёл, к чему придраться.
— Уже похоже, — сказал я и кивнул, позволяя ему почувствовать маленькую победу. Потом всё-таки ткнул пальцем в его левую руку. — Только эту не бросай. Она у тебя опять вниз поползла.
— Она мне мешает, — пожаловался Ефим и досадливо потряс рукой, будто та действительно была лишней частью тела.
— Хорошо. Давай я тебе сейчас покажу, зачем она нужна, — предложил я и сделал к нему полшага, нарочито медленно поднимая кулак.
— Не надо, — мгновенно ответил Ефим и отступил, выставив обе руки перед лицом уже совершенно правильно.
— Вот видишь, обучение приносит плоды, — удовлетворённо сказал я, и поляна опять разразилась смехом.
И именно в этот момент над нами пролетела большая ворона. Она сделала круг, недовольно каркнула и совершенно безошибочно выбрала среди всех Игната. Белая клякса легла ему точно на плечо, и на несколько мгновений вокруг установилась такая тишина, словно неприятельская пуля попала в кого-то из наших.
Игнат медленно повернул голову, посмотрел на своё плечо, потом ещё медленнее поднял глаза к небу. На лице у него появилось выражение человека, которого только что оскорбили настолько необычным способом, что он ещё не придумал, как отвечать.
— Вот зараза… — протянул он, осторожно оттягивая испачканную ткань двумя пальцами и морщась.
— К счастью, — немедленно сказал я и серьёзно кивнул, хотя уголки губ уже предательски ползли вверх.
— Чего к счастью-то? — спросил Игнат и подозрительно посмотрел на меня, явно ожидая подвоха.
— Говорят: коли птица на тебя нагадила — к деньгам, — пояснил я и с видом знатока осмотрел размер пятна. — Судя по куче, тебя ждёт преизрядный капитал.
Поляна взорвалась хохотом. Игнат выругался, но сам тоже не удержался от улыбки и пошёл к кустам искать, чем вытереть мундир. Даже Ефим перестал злиться, а напряжение, которое ещё минуту назад сидело у всех в плечах, немного отпустило.
— Что, Платон, опять свои пляски устраиваешь? — раздался сбоку знакомый голос, и смех постепенно стих.
Я повернул голову. На краю поляны стоял Захар, заложив большие пальцы за пояс и слегка щурясь от солнца. Усы его были привычно подкручены, лицо выражало ту самую смесь превосходства и любопытства, которая в последнее время раздражала меня особенно сильно.