Солдат Отечества 2

Глава 15

Довская дорога

21 июля 1812 год

Окружённые бойцами то ли штабной роты, то ли охраны, то ли какого-то ещё подразделения, которое дежурило при квартирмейстерстве и охраняло район сосредоточения больших палаток и шатров, где штабные и прочие командиры изволили работать и отдыхать, мы сидели на лавках и ждали вердикта.

Место было людное, даже слишком. Мимо постоянно сновали ординарцы, офицеры, писари с папками и свёрнутыми картами, солдаты тащили какие-то ящики, возле коновязи топтались осёдланные лошади. После сырого утра ещё сохранялась приятная прохлада, но солнце уже начинало пробиваться через редеющие облака, и становилось понятно, что долго это счастье не продлится. Наступает жара.

Может, поэтому пот начинал течь по спине, или это волнение. Хотя нет, не волновался. Уже рутина. Ну поймали мы шпионов, что такого? Для меня… А вот были надежды, те наивные, которые, как правило, разбиваются о скалу реальности.

В будущем за такие подвиги, что мы совершили, дали бы медаль «За отвагу» или ордена Мужества в торжественной обстановке вручили бы, в званиях повысили бы. В будущем. В настоящем, когда господствовала рекрутчина, сословность везде, в армии так и тем паче, с нами могли обойтись по-разному. Главное, чтобы ещё не наказали. Мало ли…

— У меня такие мысли, браты, что это не мы кого-то поймали, а нас нынче ждут, когда начнут допрашивать, — сказал я, жестом головы указывая на солдат.

В ответ получил несколько недоумённых взглядов. Опять я не совсем правильно воспринимаю действительность относительно нынешних людей и их мировоззрения.

С моим мировоззрением, которое всё ещё никак не хочет становиться в духе времени, мне всё понятно. А вообще в какой-то момент я даже забеспокоился, потому как столь энергичное и, казалось, ещё и хаотичное движение возле штаба Второй армии должно быть присуще не штатному передвижению на восток без встречи с противником, а скорее предвестию решающего столкновения.

Все куда-то бегали, суетились, выносили из палатки командующего бумаги, тут же следовали приказы куда-то их везти, кому-то отдавать, требовать ответов. Работа действительно здесь кипела.

Я поймал себя на мысли, что вот этим товарищам почему-то недосуг искать смысл жизни, размышлять об апатии. Но откуда же столько работы взялось? Если так постоянно бегать и заниматься штабными делами без перерыва на обед, то и двужильные, сильные духом офицеры за пару недель должны поникнуть головами и растерять тот самый дух.

Я усмехнулся. Мы сидели на лавочке, добротной, даже со спинкой, она явно не только что сделана, а кочует вместе со штабом. А напротив нас — и не где-то на земле, не отведённые в сторону, не запертые в каком-нибудь загоне или сарае — совершенно спокойно располагались наши пленные. На такой же лавочке, удобной настолько, что появляется желание лечь на неё и поспать.

Причём французом, который был ранен в живот, и высоким монахом занимался знакомый мне доктор. Его место в лазарете. Своих нужно лечить. А он тут, вражину обихаживает.

Мало того, тут же оказалась более чем знакомая мне медсестричка. Аглая забавно поджала губу, нахмурила бровки и уже перевязывала рану долговязому монаху, но при этом неизменно посматривала на меня, словно я был её учителем, а она сейчас сдавала экзамен и ждала оценки.

Нарывается на похвалу. Ну, считай, уже нарвалась, потому как действовала, на мой взгляд, действительно профессионально: хладнокровно, уверенно, но всё равно даже к этому шпиону в какой-то степени участливо.

А порой солдатику, который ранен, доброе слово очень нужно. Доктору же, который его лечит, нужна ещё и хитрость. Эту хитрость теперь Аглая, думаю, прекрасно поняла, потому как не могла не замечать: рядом с красивой девушкой и офицеры, и даже простые солдаты почему-то начинают быть более мужественными, переносят тяготы лечения спокойнее и предоставляют профессиональному медику возможность исполнять свои обязанности в должной мере без того, чтобы успокаивать болезных. Не орать же благородному господину от боли, когда на него такие девичьи глаза смотрят.

Ждём. Сидим и ждём. Уже изрядно проголодались, а учитывая, что неподалёку, буквально за шатром, там, где находилось то, что я бы назвал кухонно-мангальной зоной, шёл умопомрачительный аромат бульона и варёного мяса, да ещё и с какими-то приправами, становилось совсем грустно. Желудок у меня пару раз предательски напомнил о себе, и, судя по тому, как вытянул нос Ванька, не у одного меня.

— Эх, такие бы харчи нам, — не смог удержаться он, высказав то, о чём, наверное, сейчас думало большинство нашего отряда.

Ванька-Балагур сидел на краю лавки и неизменно указательным пальцем трогал свой тёмно-синий, налитой синяк под глазом. Притрагивался, вздрагивал от болезненного укола, но неизменно повторял эту процедуру зачем-то ещё и ещё раз, словно оттого, что он будет прикасаться к синяку пальцами, да ещё и грязными, да ещё рядом с рассечением на брови, всё точно заживёт как на собаке.

— Господин доктор, у вас не будет немного спирта руки помыть? — спросил я в какой-то момент, потому как уже понимал, что чёрный от грязи и копоти палец Ваньки начинает ковырять и рассечение. Занесёт паразит заразу, потом будет маяться.

Пусть бы хоть руки продезинфицировал.

— Платон, увы, но такого у меня крайне мало и только на операции. Ничего, окромя немного спиритуса, не имею, — мне даже показалось, что доктор искренне, с сожалением развёл руками.

Он посмотрел на поручика, который находился здесь же с полутора десятками бойцов. Те держали ружья по направлению к шпионам, словно опасались от них серьёзных фортелей. И, честно признаться, я тоже напрягся, когда сначала французу, а потом одному из монахов, пухлому, развязали руки, чтобы доктор мог их хорошо осмотреть. Я ожидал чего-то вроде захвата заложника или появления какого-нибудь тайного ножа, хотя мы вроде бы обыскали этих товарищей основательно.

Но доктор взял с них слово, и они его держали. Не знаю, по честности своей, потому ли, что в это время вроде бы так принято, или потому, что никакой толком возможности устроить что-нибудь у них не было. Я смотрел за ними столь яростно и внимательно, что не оставалось никаких сомнений ни у меня, ни, думаю, у них: если что-то начнёт происходить, то я тут же сорвусь с места и стану наказывать. Уже просто убивать.