Солдат Отечества 2

Глава 12

Довская дорога.

18–21 июля 1812 года.

Несколько мгновений я просто стоял, боясь поверить собственным ушам, а потом почти побежал. Потом, когда увидел вновь некоторое время стоял, не сразу доверившись и собственным глазам. Мало ли, ночь, туман… усталость и привиделось.

Еще и бок отозвался болью, но сейчас мне было плевать на нее.

Между телегами толпились люди. Аглая выскочила к ним прямо в длинной рубахе, только накинув поверх одеяло, и теперь хлопотала возле лежавшего на сене раненого. У костра сидели грязные, оборванные, осунувшиеся егеря. Не все. Это я понял сразу. Но много.

А посреди них сидел Потапыч.

Грязный так, словно лично измерял глубину каждой канавы от Бобруйска до Рогачёва. Мундир разорван на плече, на лбу свежая ссадина, борода слиплась от воды и грязи. Один сапог заметно отличался от второго. Но он был жив.

Крёстный увидел меня, медленно поднялся и несколько мгновений тоже молчал.

— Ну чего застыл? Не признал? — спросил Потапыч, пытаясь усмехнуться, хотя голос у него предательски дрогнул.

Я подошёл и молча обнял его. Стиснул так, что он охнул, но почти сразу сам ударил меня ладонью по спине.

Крёстный охнул, хлопнул меня по спине и только тогда засмеялся.

— Полегче, ирод, я и без тебя едва целый, — проворчал Потапыч, отстраняясь и внимательно меня разглядывая.

— Я думал, ты погиб, — сказал я, чувствуя, как горло вдруг перехватило.

— А я думал, ты погиб. Выходит, оба дураки, — ответил крёстный и быстро провёл ладонью по глазам, будто туда попал дым.

Следом я обнял Захара, Ваньку-Балагура, осторожнее — Емельяна, который всё ещё был бледен и слаб. Его так, за компанию. Вернулся с лазарета, выжил и быстро приходил в себя. Чего бы не обнять

Наверное, выглядел я ребёнком, потерявшимся на ярмарке и наконец нашедшим родных, но плевать. За последние дни слишком многие исчезали внезапно, чтобы стесняться радости оттого, что эти живы, стоят рядом и матерятся знакомыми голосами. Ванька отстранился, оглядел меня и попытался пошутить, что ещё немного — и я начну их целовать, однако глаза у него подозрительно блестели. Потапыч ничего не сказал, лишь задержал ладонь у меня на плече на лишнюю секунду, а потом велел садиться к огню, пока кашу без меня не сожрали. Так всё и вернулось на место.

Я оглядел остальных. Людей было чуть больше двух десятков, несколько раненых. Один лежал с перевязанным плечом, другой сидел, вытянув перед собой босую ногу, которой уже занималась Аглая. Среди вернувшихся оказался и немолодой фельдфебель с густыми усами; тот тяжело опирался на подобранную где-то палку и заметно хромал на правую ногу.

Не наш. Да тут шестеро были не наши. Как и раньше, мы собирали людей под свое крыло.

— Ну… будет тут сырость разводить! — сказал Потапыч.

А ведь сырость была от сгущающегося тумана и от самого старика, глаза которого наполнились влагой. И он явно этого стеснялся, отворачивался, пряча эмоцию. Вот только он уже был окружен людьми в зеленых мундирах, и не только в них, но уже ставшими по духу егерями.

Потапыч прокрутился… Остановился и уже не стал скрывать слезы. Да и не только он… В этом мире, времени, не так чтобы слабостью считаются слезы. Люди редко сдерживают внутри себя эмоции.

Но скоро, не прошло и получаса, как мы почти закончили фонтанировать проявлениями чувств и расселись у центрального костра. Внутри, у самого огня были старшие егеря, не важно, в каких чинах. Но это наш костяк.

Дальше располагались те бойцы, кто пристал к нам еще во время выхода к армии, первого. Ну и дальше те стояли, а не сидели, те, кто пришел с Потапычем и другими. Ну и соседи пожаловали.

Мы были в неплохих отношениях с полком арьергарда, который занимался дежурством в самом хвосте. Нет, не с офицерами. Они хоть сильно носами и не крутили, но давали понять, что стену субординации и сословности ломать не позволят.

А вот солдаты и унтер-офицеры вполне шли на контакт и мы даже в какой-то степени сдружились.

Сейчас, захотел бы враг пробраться в расположение русской армии, минуя пикет, сделали бы это без проблем. Пикета, считай, что и нет. Он за нашим центральным костром собрался и жаждет «сказок на ночь». А ничем иным рассказы о приключениях егерей не могут быть. Иначе, если не было сложностей, то почему так долго они выбирались и нагоняли армию.

— Как выбрались? — спросил я, усаживаясь возле Потапыча и переводя взгляд с одного знакомого лица на другое.

— Чудом, если коротко, — ответил крёстный и протянул исцарапанные руки к огню. — Когда ушли, французы ещё сильнее прижали. Вольтижеры их были у реки. Так что пострелять еще пришлось. И под огнем уходили. Лодок нашли три. В одну народу набилось столько, что чуть сразу не потопили. Вторая текла, третью пуля в борт достала. Потом ещё на мель сели.

— И что сделали? — спросил я, уже примерно представляя ответ.

— В воду полезли, что ещё, — пояснил Потапыч и поморщился, словно холод Днепра до сих пор сидел у него в костях. — Где по пояс, где по грудь. Лодки руками сталкивали. Течением нас раскидало. Одного унесло, двоих потеряли из виду. На другом берегу собирались уже в камышах.

Один из егерей, сидевший напротив, невесело усмехнулся и показал на ноги крёстного.

— Потапыч ещё сапог утопил. Теперь мой носит, — пожаловался егерь, но по его лицу было видно, что настоящей обиды нет.

— Не твой, а временно реквизированный для нужд армии, — важно поправил его Потапыч и пошевелил ногой в явно тесном сапоге. — Второй мой французам оставил. Пусть знают русскую щедрость.

Люди засмеялись, и от этого смеха мне вдруг стало легче. Потом Потапыч продолжил уже серьёзнее: на западном берегу они сразу ушли от реки, потому что рядом появились французские разъезды.

Днём они прятались в лесу и оврагах, ночью двигались на восток. Еды почти не было. Только на вторые сутки наткнулись на несколько дворов, где женщины дали хлеба и молока. Потом едва не столкнулись с казачьим разъездом, который сначала принял их за французских мародёров.

— И как доказали, что свои? — спросил я, глядя на Потапыча.

— Матом, — совершенно серьёзно ответил крёстный. — Наш Федька так казака обложил, когда тот карабин поднял, что сразу всем понятно стало: русский человек.

Вокруг опять рассмеялись. Даже хромой фельдфебель усмехнулся в усы, а Аглая, продолжая перевязывать раненого, покачала головой.