Страница 26 из 73
Глава 9
Восточнее Рогачёва на Довской дороге
20 июля 1812 года
— Не знаю, что и делать, — тихо сказала Аглая, лежавшая рядом. Вчера только это было. — У многих уже Антонов огонь начинается. И что нынче делать?
Я повернулся к ней. В темноте различал только контуры лица.
— Почему же столь мудрый господин Франц ничего не делает? Почему ты о том печёшься? — спросил я, а потом приподнялся на локте и навис над сестрёнкой. — Кстати, странно, что он разрешил тебе называть себя по имени. Может, пристаёт? Обижает?
Аглая резко повернула голову.
— Даже и думать забудьте, — ответила она возмущённо и толкнула меня ладонью в грудь. — Он весьма обходительный человек. И отваживает от меня всех…
— А ты часом не влюбилась в него?
Даже в темноте я не столько увидел, сколько почувствовал, как девушка покраснела.
— Да иди ты к Лешему! — прошипела она и толкнула меня уже двумя руками.
Я откинулся на спину и тихо рассмеялся.
— Понятно. Значит, попал. Осторожнее. И вообще, мы могли бы подыскать тебе лучшую партию.
— Ничего ты не попал!
— Конечно. Расскажи мне ещё. Влюбилась! Но учти, без моего согласия ни-ни… ни сантиметра в…
— Чего?
— Забудь! Но без меня не давай никаких обязательств. У тебя есть брат, — отринув шутливость, строго и серьёзно сказал я.
— Спи, братец, а то тебе невесту подыскивать как бы не пришлось. Всё… карета умчалась, нынче я уже сама не вижу в тебе жениха.
— Уже сплю. Но те цветы… Что за поручик тебе их таскает? Уже воздыхателями обзавелась? — усмехнулся я.
— Нет, ну ты невыносим! — засмущалась Аглая. — Мало ли кто там травы нарвал придорожной? Баб тут почитай что и нет. Вот и… Но Франц… он другой. Серьёзный такой, словно не замечает меня.
— А ты ему цыцку…
— Хлясь! — звонкая, но не больная пощёчина прилетела мне.
— Ой, прости… но и ты… я же не эта… ну была этой… но нынче не эта…
— Ладно, но и ты не серчай. А Франц… он влюблён в работу свою. Но не робей. Будешь ему опорой и помощью, вот тогда он и оценит… — я посерьёзнел. — А вообще, ты ничего так и не разузнала. Что говорят? Обо мне, о нас, егерях?
— Разузнала. В лазарет много кто ходит. И если бы Франц не был честным человеком, давно бы уже в серебре был. Несут за своих раненых и стар и млад. Всем подавай чаи да супы наваристее. Харчи в лазарете ну как… как здесь, жирные, сытные, — говорила Аглая.
— И? Узнала-то чего?
— Приходили офицеры со штаба. Капитан Журавлевич уже в сознании. Вот они и писали с его слов, что да как было. Сегодня к вечеру и писали. Он… — Аглая замолчала.
И ведь коза эдакая, специально хочет поиздеваться.
— Всё, спим молча, раз ничего важного, — сказал я, лёг и ещё демонстративно отвернулся. — Ко мне не прижиматься и ночью не греться.
— Э! Да всё добро там! Журавлевич расписал, что вы полусотней егерей это… вот, вспомнила, левый фланг браво держали и центру помогали метко. Ещё сказал, что от вас, от егерей, и был вольноопределяющийся, ну это он так про Ефимку, которого направили с поля боя под пулями вражескими и штыками острыми вынести раненого его, стало быть, Журавлевича.
Я усмехнулся. Неужели лёд тронулся?
Признаться, человеком я, наверное, был всё-таки не самым хорошим. Где-то на задворках сознания уже поселилась мысль, что близость Аглаи к врачам и офицерам можно использовать для получения информации. Ей достаточно было появиться в офицерском собрании, послушать разговоры, улыбнуться нужному человеку — и половина подноготной корпуса, а то и армии могла оказаться у меня.
Я знал, что её уже приглашали на такие собрания. Но она настолько выматывалась во время переходов, обихаживая раненых, что ей было не до развлечений. Даже понимая, насколько мне нужна информация, Аглая физически не могла каждый вечер превращаться в лёгкую, задорную и относительно образованную барышню, способную очаровывать офицеров и невзначай задавать нужные вопросы.
Впрочем, она компенсировала один источник информации другим.
Лазарет превратился в своеобразное место паломничества. К раненым постоянно приходили товарищи, офицеры, денщики. Солдатская артель могла собрать рубль или несколько рублей вскладчину, лишь бы их раненый товарищ получил чуть лучший уход или дополнительную еду. Офицеры приносили деньги за сослуживцев.
В другом месте на этом уже наверняка кто-нибудь устроил бы доходное предприятие.
— Доктор Франц не такой, — убеждала меня Аглая несколько дней назад. — Он ни копейки себе не берёт.
Хотелось верить, что основной доктор дивизионного лазарета Франц Гринберг действительно настолько чистый человек. Хотя мой жизненный опыт подсказывал: отчаянно честных людей и в моём времени, и в этом настолько мало, что их впору заносить в Красную книгу.
Правда, хвала Господу: сколько бы этот вид ни вымирал, в каждом поколении несколько экземпляров всё-таки появляется.
— Хорошо, не берёт. Тут молодец, — сказал я тогда. — А почему вы раны повторно не очищаете? Почему не промываете как следует? Почему не убираете всё загнившее?
Аглая нахмурилась.
— Господин Франц Гринберг делает такие операции, — ответила она. — Когда останавливаемся на ночёвку, он берёт самых тяжёлых. Тех, которые уже наверняка представятся и которых Антонов огонь поедает…
Она замолчала. Глаза наполнились влагой.
И это была уже не та сырость, которая по ночам ползла от земли.
— Эй, — тихо сказал я и коснулся её плеча. — Не надо.
— А как не надо? — спросила она, сердито смахнув слезу. — Вчера человек со мной разговаривал. Сегодня утром ещё просил воды. А вечером его уже нет. Другому ногу отняли — всё равно умер. Третий после операции кричал до хрипоты, а потом даже кричать перестал…
Я молчал. Потому что здесь никакая умная фраза не помогла бы. Я привстал, несмотря на то что кольнуло в боку и неудобно было, но приобнял девушку. Она уложила свою голову мне на плечо и плакала.
Огромная проблема нынешней военно-полевой медицины заключалась даже не в том, что врачи были глупыми. Наоборот, среди них встречались прекрасные специалисты. Они знали анатомию, умели ампутировать, извлекать пули, вправлять переломы, перевязывать сосуды. Некоторые операции здешние хирурги выполняли с такой скоростью и уверенностью, что современному человеку оставалось только уважительно снять шляпу.