Страница 25 из 73
Спектакль. Да, но, по сути, и делать больше нечего. Зарядку провели утром, днём, как мог, дал рукопашку. Какие-то приёмы с ружьём с примкнутым штыком я знал. Вот и отрабатывали их до автоматизма. Три-четыре приёма — база, больше которой вряд ли когда пригодится в бою. Но усвоим это, начнём другое.
Сам не тренировался. Бок ещё побаливал, иногда и саднила сукровица. Мне бы покой… но он нам только снится. Хотя вот сейчас… Словно от скуки повторяем правила наизусть.
Моя бабушка, родом из Белоруссии, как-то говорила: «Собаке, когда делать нечего, так он яйца лижет». Я не такой гибкий… Да и не стал бы. Вот и занимаю личный состав хоть чем-то. Впрочем, повторение санитарных правил, которые я уже не раз объяснял, — тоже важно.
— Запомните, — сказал я, наблюдая, как мои егеря с мученическими лицами раздеваются возле костров. — Чистый солдат живёт дольше грязного.
— А француз от этого помрёт? — спросил Ефим, стягивая рубаху.
Он уже словно бы зачислен был в наш отряд. Нет, мундира не получил, но сам парень считал, что боец. Я же думал, как его пристроить скорее к немецкому доктору. Его и посоветовать немцу набрать других парней из крестьян и мещан, что часто на дороге мешаются под ногами, так же уходя от француза. Или из солдат.
Санитарная служба… Немчик пока не проникся.
— Помрёт француз… но скорее не от грязи, а от смеха, если тебя увидит голым, — сказал я.
Хохот прокатился по биваку, и даже я улыбнулся.
Пусть смеются. Главное — моются.
— Всё, расход! Всем оправиться и кашу… Только уже меньше мяса и сала туда кладите. Харчи наши заканчиваются, — сказал я.
— Так, господин младший унтер-офицер, мы и не складывали гроши уже давно на общество. Может, и пора? — спросил один из бойцов.
— Вот и займись! Собери да отчитайся мне, что у маркитантов купить думаешь, дабы приварок был сытнее, — сказал я.
Ну а что? Разве же кто-то отменял правила армии, где инициатива в особо извращённой форме, как правило, «любит» инициатора?
— Сделаю, — без должного энтузиазма, вынужденно согласился боец.
— Сделай. Всё… рядовой Ложкевич, жду от тебя план учений личного состава… солдат наших. Теперь точно расход!
Тут же в боку особо кольнуло, словно бы сработал такой вот будильник с напоминанием, что пора бы менять повязку да мазать рану чудодейственными мазями от Аглаи. Чего это она сегодня сильно задерживается?
Пока я устраивал маленькую санитарную диктатуру на отдельно взятом участке русской армии, Аглая всё больше пропадала в лазарете, где её умение и желание работать неожиданно оказались действительно востребованы. Сестрёнка буквально сияла, когда рассказывала о докторе Франце. Не то чтобы она меня не замечала — просто ей стало не до бесконечных разговоров со мной и уж тем более не до того, чтобы утешать взрослого мужика, который временами начинал жалеть себя.
Все силы она отдавала передвижному лазарету.
Сам лазарет представлял собой в основном те же повозки, только приспособленные для раненых. На дно клали сено, сверху — одеяла или шинели, если находились лишние. Тяжелораненые стонали на каждой колдобине, легкораненые шли рядом, пока могли идти. Часть людей оставляли в городах, через которые проходила армия; немало осталось и в Бобруйске. С войсками двигались прежде всего те, кого считали способными перенести дорогу.
Вот только понятия «лёгкая рана» и «выживет» в этом времени находились друг от друга неприлично далеко.
Рану могли перевязать. Из неё могли извлечь пулю, если та находилась доступно. Хирурги умели останавливать кровотечение, перевязывать сосуды, ампутировать конечности, накладывать швы. Хороший военный хирург работал быстро — иногда скорость была единственным подобием обезболивания, доступным пациенту. Но потом начиналось то, против чего медицина 1812 года почти не имела настоящего оружия: воспаление, нагноение, лихорадка, гангрена.
Антонов огонь.
Никаких бактерий здешние врачи ещё не знали. Никто не представлял современную антисептику, не стерилизовал инструменты так, как это будут делать потом. Один и тот же хирургический инструмент мог переходить от одного раненого к другому после весьма условного очищения. Руки врача тоже не считались отдельным источником смертельной опасности.
И меня это пугало куда сильнее французских пушек.
Однажды ночью мы с Аглаей лежали на нашей повозке, укутавшись несколькими одеялами. Сырость ползла от земли, поэтому устраиваться на траве, как прежде, уже не хотелось. Мы спали вместе, прижавшись друг к другу, и теперь в этом не было ничего двусмысленного.
Что-то важное между нами уже произошло, что окончательно расставило все точки над i. Аглая больше не пыталась намёками и похабными шутками достучаться до меня как до мужчины, который мог бы стать для неё не братом, а кем-то иным. Она приняла установившиеся между нами правила. А потом появилось дело, которому она отдала всё своё немалое сердце.
Наверное, я всё-таки сделал правильный выбор. Между обычной животной похотью и тем, что возникло у нас теперь.
Эти отношения стали моим якорем. Моей отдушиной. Тем, что позволяло принимать этот мир таким, какой он есть, и не сваливаться в панику, когда мозг вдруг начинал орать: «Ты не дома. Твоего мира здесь нет. Всё, что ты знал, ещё не произошло».
Откат чуть не случился. И, наверное, всё происходящее вокруг просто окончательно меня задолбало. Сложно, на самом деле, когда нет привычных с детства вещей. Понять это можно, только когда лишишься… и постели, и трёхразового разнообразного питания, курева, наконец.
Я тут не курил и решил не начинать. Но для заядлого никотинозависимого есть свои ритуалы, отказываться от которых может и тяжелее, чем от курения в целом.
Так что тяжело. Но силы я найду. Вот только решат с нами… Наверное, эта несправедливость больше всего давит на психику.
Родину защищать — не всегда быть ею любимым. Но от этого руки опускать нельзя. Родители не идеальны, могут ошибаться. Главное — дать им шанс осознать… исправятся. Я верю.
От авторов:
Оказавшись в начале 80-х, я создам лучшую версию игровой индустрии
Без лутбоксов, DLC, игр-сервисов и прочего ГМО