Страница 23 из 73
Глава 8
Рогачев
19 июля 1812 года
— Даже и не думайте, — зло прорычал я, когда к нашему обозу вновь подошли те самые пухлые хомяки без знаков различия, но с такой уверенной походкой, что и без мундира было понятно: интенданты.
Те самые. Ещё в Бобруйске они пытались отжать у нас имущество, искренне считая, что семь повозок, несколько десятков лошадей и всё лежащее на телегах добро существуют исключительно потому, что Господь заранее позаботился о снабжении армейского хозяйства.
Теперь хомяки остановились шагах в десяти и сперва посмотрели на меня с вызовом. Ну как же: возле семи повозок людей с оружием меньше десятка, а одного из тех, кто дал им отпор в Бобруйске, сейчас вообще нет. Потапыч не вернулся. Я очень хотел приставлять к этому утверждению постоянно «пока». Но три дня прошло…
Так что для стервятников самое время прийти, сурово нахмурить брови и потребовать чего-нибудь для нужд армии.
Я от негодования стал так тяжело дышать, что это можно было бы спутать с шипением. Наверное, и взгляд у меня был настолько злым и бескомпромиссным, что старший интендант, уже открывший рот, вдруг его закрыл.
— Господин Белавин, мы лишь хотели уточнить… — начал он, машинально поправляя ремень на круглом животе.
— Уточнили, — ответил я, делая шаг навстречу. В боку несильно, но кольнуло. — Всё наше имущество остаётся нашим. Лошади наши. Повозки наши. Провиант наш. Если чего-то требует начальство — пусть пришлёт письменное распоряжение с подписью. Желательно самого государя императора. Тогда рассмотрю.
— Вы себе слишком многое позволяете, — процедил второй, но при этом почему-то отступил на полшага.
— Сегодня — да, — согласился я. — Настроение плохое. Уйдите, зашибу…
Больше они спорить не стали. Попятились, сохраняя остатки достоинства, а затем развернулись и пошли прочь. Я смотрел им вслед и понимал, что нынче сам мало напоминал человека. Зверь. Причём отнюдь не хомячок. Разве что хомяк-мутант размером с медведя, готовый вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на его запасы.
Настроение и правда было препаршивейшее.
Третий день мы болтались в арьергарде и двигались вместе с ним. Мои попытки лихо пойти на доклад начальству, что, мол, выполнили задачу, готовы к другой… Напомнить о себе. Не увенчались успехом. До генерала не добраться, до полковников не достучаться, ну а кто пожиже чинов — и слушать не будет. И мне ему нечего докладывать.
Ждал ещё, когда капитан уже окончательно придёт в себя. А то на грани жизни и смерти, всё ни туда ни сюда… Здоровья ему, конечно. И вот он прорвётся куда надо. Всё же и сам лихой он, и по чину положено. А от младшего унтера проще отмахнуться.
Рогачёв был уже совсем рядом, хотя говорили, что в сам город войска заходить не станут: пройдём севернее и дальше двинемся к Могилёву. Дороги раскисли, пыль после недавних дождей превратилась в липкую грязь, колёса телег то и дело вязли, лошади шли устало, опустив головы. В воздухе стояла знакомая уже смесь запахов пота, конского навоза, дыма, мокрой шерсти, кожи и человеческих тел, которые несколько дней видели воду главным образом тогда, когда она лилась с неба.
Но хуже всего было то, что Потапыча и остальных моих егерей всё ещё не было.
Те товарищи, которые спаслись и успели ускакать на конях чуть раньше меня от позиций под Бобруйском, были вроде бы свои. Сослуживцы. Нормальные мужики. Хотя как… там большинство молодые сильно и мужиками-то не назовёшь…
Хотя в этом времени особо так никого не назвать. Ну кроме что крепостных. Фраза «Багратион — нормальный мужик» может принести больше проблем, наверное, чем кричать «Вива ля Франс». Но кто мне мешает думать так? Нет, Боже упаси про жизнь Франции. Пусть петухи эти горят в аду со своими символами в виде этой птицы. Я про привычное определение «мужик».
Так вот… с некоторыми мужиками я уже успел вместе стрелять и есть из одного котла. Но родственного чувства к ним не испытывал. Не те. Вот Потапыч, Захар, остальные мои оболтусы — те уже каким-то непонятным образом успели стать родными.
И неизвестность про их судьбу жрала хуже голода.
Ещё сильнее бесило собственное бессилие. Я таскал внутри головы знания, которые могли помочь русскому солдату если не сразу намять французу загривок, то хотя бы увеличить шансы самому дожить до следующего утра. Но знания оставались знаниями. Нереализованными. Я мог помнить, как должно быть через двести лет, и совершенно не понимать, как заставить человека 1812 года сделать хотя бы первый шаг в эту сторону.
Впрочем, с одного шага я всё-таки начал.
Увидел, как один из егерей зачерпнул кружкой воду из бочонка возле нашей телеги, понюхал её и собрался пить.
— На! — ударил я с ноги по руке с кружкой.
А потом ещё и отвесил подзатыльник. Да так сочно, что мне показался звон внутри головы салаги.
Я забрал кружку, посмотрел на мутноватую воду, где плавала какая-то дрянь, и выплеснул её на землю.
Егерь проводил воду таким взглядом, словно я только что собственноручно уничтожил последнюю бутылку французского коньяка.
— Младший унтер-офицер. Да с чего? Добрая вода, — обиженно спросил он, потирая затылок.
— Спасаю тебя, — уже спокойным тоном сказал я.
— От воды? — спросил он.
Ты гляди! Бойкий попался.
— От поноса. Пронесёт тебя так, что и портки не успеешь снять.
— Да понял я, Платон Афанасьевич. Думал, что раз фельдфебеля Потапыча нет, так и тех уставлений нет…
— Они всегда… Впрочем… — я задумался. — А ну пей эту воду!
Солдат попятился назад.
— С чего? На что оно мне?
— А чтобы ты и остальные на твоём примере… посмотрят, как ты загадишь порты свои да вонять станешь, вот и не будут более воду пить некипячёную.
— Помилуйте, Платон Афанасьевич… — взмолился он.
Только что обижался, что я его воду выливаю и не позволяю козлом особой породы дрыстунов стать, отпив из козлиного озерца, а теперь уже словно яд предлагаю.
Я закрыл глаза. Господи, дай мне силы. Ну право же — дети они есть. И методы почти такие же нужны, детсадовские.
— Ефим! — рявкнул я.
— Я тут, Платон Афанасьевич! — отозвался тот от телеги и тут же насторожился. По моему голосу уже научились понимать: сейчас кому-то станет познавательно.
— Собери наших. Всех, кто не на посту. И котлы сюда. Остановка на три часа, не меньше. Успеем, — сказал я.