Страница 15 из 73
Было и второе объяснение, куда более циничное, и я прекрасно понимал его даже тогда, когда старался самому себе не признавать. Вытащить из почти уничтоженного сводного полка раненого капитана, до конца оставшегося со своими людьми, — это почти то же самое, что вынести из разгрома полковое знамя.
Я помнил рассказы о войне 1812 года из своего времени, помнил истории о солдатах и унтер-офицерах, которых производили в офицеры за спасенные знамена, командиров или исключительную храбрость. Насколько каждая такая история соответствовала действительности, я теперь уже не был уверен.
Раньше история представлялась набором дат, фамилий и красивых эпизодов, теперь же я шел внутри нее и видел, сколько грязи, крови, случайности и безымянных смертей скрывается между строчками учебника. И чтобы вот так, чтобы командующий своей волей дал офицера, как в той истории со спасенным флагом? Не верю. Хочу, чтобы было так, но не верю.
Знаете ли, позитивную повестку сильно покоробил арест корнета Линара, что смердило несправедливостью. Так что не будем наивными, но работаем, не опускаем руки. Не для чина, а для получения больших возможностей для принятия решений, для изменения мира, делая его чуть более справедливым и менее трагичным для людей и для Империи.
Впрочем, на офицерский чин я уже почти не рассчитывал. Да и с чего? Мы до сих пор не получили даже рубля за то, что сделали в тылу неприятеля. Напротив, нас фактически превратили в штрафников и бросили прикрывать отход армии.
Возможно, штаб назовет это почетной задачей. Возможно, когда-нибудь в реляции появится несколько красивых строк о стойкости сводного полка. Только погибшим от этого легче не станет. Каждый из тех солдат, кто остался лежать на холмах возле Березины, был героем, имени которого история, скорее всего, вообще не сохранит. А меня всегда раздражал героизм, которого можно было избежать. Героизм должен иметь цену и результат. Его следует рассчитывать почти так же, как рассчитывают атаку: сколько людей погибнет, что их смерть даст остальным, можно ли добиться того же меньшей кровью. Иначе все эти высокие слова о безумстве храбрых превращаются в заунывную песню над могилами людей, которые могли бы через неделю или месяц проявить ту же храбрость в генеральном сражении с Наполеоном. Может быть, именно их батальона потом и не хватит, чтобы в нужный момент переломить французам хребет.
Я думал, а девушка, названная моя сестра, лихо соскочила с одной повозки, перебралась в другую, провела там какие-то манипуляции с руками раненого…
— Жив твой капитан, — наконец ответила Аглая, словно нарочно заставив меня дождаться. — Только плох.
— Насколько?
Она посмотрела на меня, потом на Журавлевича.
— Не лекарь я, Платоша. Кровь вроде удержали. Жар пока небольшой. Но не нравится он мне. Очень уж тихий стал.
Я хотел спросить еще что-то, когда сквозь стук колес, скрип осей и цокот наших лошадей пробился другой звук.
Копыта. Много. Сзади.
— Что такое? Только же обозревали окрестности, — пробурчал я.
Тут же развернулся в седле. Несколько секунд прислушивался, и сердце сразу забилось быстрее. Не один всадник и не два. Судя по гулу — несколько десятков. Двигались быстро.
— В укрытие! С тракта! Быстро! — приказывал я, указывая рукой на то ли дорогу, то ли просто удобный природный вход в лесную чащу.
Возницы даже не стали спрашивать. Аглая и Ефим тут же начали нахлестывать лошадей.
— Родная, ну будь благосклонна, Богом заклинаю, — била поводьями коней Аглая, но приговаривала ласково.
Вот уже и тот вход в лес, что я приметил.
Он был справа от дороги. Широкая просека, не то старая хозяйственная дорога, не то подъезд к какому-нибудь придорожному биваку. До войны по этому тракту наверняка кипела жизнь: обозы, купцы, почтовые кареты, крестьяне из соседних деревень. Теперь любая боковая дорога могла стать спасением и вывести на поляну. Телеги резко свернули, одна накренилась настолько, что раненые застонали. Ефим вскочил на подножку и удержал капитана, Аглая всем телом навалилась на другого. Всадники один за другим уходили за деревья.
Я понял, что полностью скрыться мы не успеем.
— Дальше! Телеги глубже! Не стойте!
Сам спешился возле первых деревьев, быстро завязал повод за сук, снял егерский укороченный штуцер, который поместил себе за спину. Пуля и порох там уже были. Почти заряжен. Еще на пороховую полку немного насыпать…
— Где патрон? — шарил я по патронной сумке, но находил там золотые кольца, серьги и две монеты.
Все же на меня сильно повлияла потеря крови. Да и эта боль заставляет о себе думать. Терпеть можно, но не думать о ней нельзя.
Не сразу вспомнил, что бумажные патроны у меня во втором подсумке.
Вдох… выдох… Взял себя в руки и постарался успокоиться. Руки уже не дрожали. Вот что удивительно: несколько минут назад меня трясло от воспоминаний, а стоило появиться конкретной опасности — все прошло. Мир снова стал простым. Вот дорога. Вот лес. Вот наши раненые. Вот приближающаяся конница. Если французы — придется стрелять.
Еще двое присели рядом.
— Платон, мы отвели телеги. Там поляна, даже стол стоит и навес из бревен сделан, по-людски для путников. Но дальше ходу нет, только лес, бурелом.
— Твою дивизию… — сказал я.
Получается, что сами и попали в ловушку? Растерянность накатила, как цунами, сложно было не потерять бдительность, не проявить панику. Иначе те, кто смотрит на меня, запаникуют вдвойне.
— Первого не бить, — тихо приказал я. — Пропустим голову. Офицера ищите. После моего выстрела — остальные. Может, и бить не будем, а пропустим.
Гул усиливался. Уже слышалось фырканье лошадей, бряцание металла, отдельные голоса. Пыль показалась раньше всадников. Я приложился щекой к прикладу и поймал просвет между деревьями. Сейчас. Еще немного.
На дорогу вылетел первый всадник. Пика. Шапка. Следом второй. Еще несколько.
Я несколько секунд смотрел, не веря глазам, а потом опустил штуцер.
— Фу ты, нелегкая… Черти станичные.
— Да чтобы их бесы забрали! — надрывным голосом, что вот-вот расплачется, сказала Аглая. И она тут, егоза. Раненых бросила.
Донцы. Хотелось, на самом деле, даже и пальнуть. Так, для острастки, чтобы честных людей не пугали на торговом тракте.