Страница 36 из 105
– А теперь слушай сюда. Завтра я буду заседать в городском полицейском управлении и прикажу твою Глафиру везти из тюрьмы ко мне на допрос. Ровно в полдень. По дороге казенная карета свернет в Банный переулок и встанет. Твоя задача ждать ее там. Охранники сделают все так, будто на них напали неизвестные, а арестантку Рылову похитили. Только уговор – еще до этого ты должна съехать с вашей квартиры, с небольшим скарбом. Это, чтобы внимания не привлекать. Возьмите только теплые вещи и съестного чуток. Сразу же после побега Рылову объявят в розыск. Я потяну лишь до вечера. За город соваться не советую. Все заставы будут оповещены, и даны приметы сбежавшей. А потому, схоронитесь в городе. Где – не моя забота. Думай, ты баба смышленая. В мастерской какой, может, спрячетесь. Лучше езжайте на Лиговскую набережную
[15]
[Лиговский проспект, ранее с 1739 назывался Московской улицей, а позднее, вплоть до 1892 – Набережной Лиговского канала.]
. Там много таких, беглых, по притонам прячется. Но за Обводной не ходите. Там каторжников и гайменников полно. Пропадете ни е за понюшку табаку.
И на Горячее поле
[16]
[Горячее поле – исторический район Санкт-Петербурга. Начинался у Новодевичьего монастыря, далее тянулся вдоль Забалканского проспекта 3–4 км. Название получило благодаря свалке отбросов городской скотобойни, которая находилась неподалёку Отходы постоянно гнили и прели, что в холодную погоду вызывало густой туман. Из воспоминаний очевидцев тех лет: «О Горячем поле ходит дурная слава: оно служит притоном для босяков, воров и прочих рыцарей печального образа. По праздничным дням здесь, сидя на траве, дуются в карты и в орлянку. По вечерам не пройди: ограбят».]
не суйтесь. Там воры и босяки. Схоронитесь подальше от центра. Целый год и носа не высовывайте, а лучше – все два. Через год – обещаю, что потихонечку уберу твою Глафиру из документов по розыску. В билетные или бланковые проститутки вам нельзя, там документы потребуют. Короче, выкручивайтесь, как бог даст. Все поняла?
– Все, – зеленые глазищи Татьяны сияли от счастья. – Спасибо тебе, батюшка. Век буду за тебя молиться.
– А, это пустяшное. Будьте в следующий раз осторожны. Это вам, дурам, столица. Здесь ухо востро надо держать. Не то, пропадете не за понюшку табаку. Тут ворья, да башибузуков
[17]
[Уличных безобразников в Санкт – Петербурге 19 века именовали башибузуками, по названию турецких иррегулярных частей, знаменитых своими зверствами на Балканах. (Примеч. автора)]
больше чем в других городах во сто крат.
На этом они расстались.
* * *
На следующий день, в половине двенадцатого, дверь в женской камере со скрипом отворилась.
– Рылова Глафира, с вещами на выход, – зычным голосом произнес надзиратель.
– С чего это? – встревоженная физиономия Мани появилась на пороге.
– На допрос! – крикнул надзиратель. – Посторонись.
– Ты это смотри, Ленок, к вечеру не опаздывай. Помнишь, свадебка у нас. Я тебя шибко ждать буду, – с толстой физиономии Мани не сходило озабоченного выражения.
Глашу вывели на тюремный двор и посадили в черную казенную карету.
* * *
Иван Иванович не обманул Татьяниных ожиданий. Свою насмерть испуганную, готовую на все худое Глашу, Таня встретила в Банном переулке и заключила ее в крепкие объятия. До самой ночи подруги хоронились и мерзли по чужим дворам и сараям. Когда на улице совсем не стало прохожих, голодные и измученные, они взяли-таки ямщика и велели ему ехать на набережную Лиговского канала, ближе к Обводному. Подальше от центра и полицейских.
Мороз крепчал, у обеих девушек стучали зубы. Уставшие и измученные они не вынесли ледяного ветра и холода, и зашли в одну из малоприметных чайных. Там подруги попили горячего чая и съели по черствому пирожку с творогом. А после Татьяна расплатилась за все с хозяином и, растопырив ладони, кинула перед Глашей на стол несколько монет.
– Это все, что у нас осталось, – с горечью призналась она.
– Как так? А наши сбережения?
– Все деньги я отдала следователю, чтобы он устроил тебе побег. Торговаться было бессмысленно. Или ты хотела сгинуть на каторге?
– Спасибо тебе, Танечка, – повторяла Глафира и плакала горькими слезами. – Я сама во всем виновата.
– Знаешь Глашенька, когда я узнала, что тебя могут сослать на каторгу, то села вдруг и начала сама с собой разговаривать: «Что она тебе? Пусть пропадает. А ты бери все деньги и тикай. Купишь двор постоялый – заживешь, как вольница. Сама себе хозяйка. Она-то ведь тебя много раз предавала. Вот и в этот раз…»
– Таня… – Глафира плакала, уронив голову на руки.
– А что, Таня? Таня! Ты думаешь, что я не знала, что ты с Гореловым этим спишь? Не знала, что один он живет? Да знала, с самого первого дня, как ты солгала мне, что ночевать тебя господа оставляют. Дескать, гости должны приехать. И жена, мол, просит. Так вот, в тот же вечер я ходила к парадному Гореловской квартиры и видала, что светло было лишь в одном окне. А в зале темень. Да и экипажи в тот вечер не подъезжали. Как и в другие тоже. А еще я разузнала у дворника, кто проживает в этой огромной квартире. И выведала, что один барин живет, а супруга еще за границей. Порознь живут супруги Гореловы. Во как! И видела я ни раз, как провожал он тебя самолично и целовал на прощание. А я бежала дворами, чтобы раньше тебя домой прийти и сделать вид, что не знаю ничегошеньки. Как ты думаешь, легко ли мне было?»
– Прости меня, Таня.
– Это ты меня прости, – иступлено отмахнулась Татьяна. – Я все тебя с дороги сбиваю, путаю греховной любовью своею, которая богопротивна, по сути. А ты что? Ты – правильная женщина, и тебя к мужику здоровому тянет. Я холопка твоя, холопка, отбившаяся от рук. Меня бы высечь и саму в острог. А я все природу твою, под свою пытаюсь кроить. И вот тогда-то, поняла я, что хоть и обида мне все сердце выжгла, однако, не смогу бросить тебя в тюрьме. Жить дальше не смогу, зная, что госпожа моя, лебедушка белая, пропадать на каторге осталась.
– Та-аа-ня…
– Что Таня? Слухай, пока говорю. Помнишь, я как-то, еще в Махневе, сказала тебе, что ежели на твоем пути приличный мужчина повстречается, так я сразу в сторону уйду, навсегда сгину. Хоть в монастырь, а хоть и в реку головой.
– Та-аа-ня… Прости меня, непутевую. Из-за меня теперь по миру пойдем. Как жить-то станем?
– Не знаю пока. На все воля божья.