Страница 74 из 108
– Потерпи, Роман Алексеевич, – шептала она жарко. – Как будет Васенька всю ночь спать спокойно, мы снова с тобой в твой подвальчик пойдем. Я так давно мечтаю, чтобы ты меня к тому креслу привязал. Помнишь?
* * *
Анна ходила по дому, словно тень. Не сбылись ее коварные планы, относительно гибели матери и младенца. Она давно собрала свои вещи и кубышку, полную денег. Анна знала, что пришло время покинуть усадьбу брата. Но все еще медлила с отъездом. На дворе стояли трескучие морозы. Она медлила еще и потому, что мечтала напоследок сделать нечто такое, что заставит Михайлова пожалеть о содеянном с ней. Она давно вынашивала план черной мести. И наконец, подвернулся вполне удобный случай.
Михайлов уезжал на три дня в город. Он искал нового нотариуса для оформления метрик своего сына. Он хотел записать мальчика на свою фамилию, и дать матери и ребенку вольную.
– Роман Алексеевич, может, ты торопишься? Это можно сделать, когда сыночку годик исполнится.
– Так-то оно так, но все же, я хотел пораньше. Мне так на душе станет спокойнее, – пояснял ей Михайлов.
Февральским морозным утром Маша проводила Михайлова в город.
Анна Ивановна тут же оделась и следом, на санях, выехала со двора. Первым делом она подалась за несколько верст в маленькую, обедневшую усадьбу барона Марьина. Ей повезло. Барон сидел в дружной компании двух своих собутыльников – одним был приснопамятный, бездарный поэт Коростылев, другим незнакомый полный господин, неопрятного вида. В комнате было накурено, и пахло вином. Весь пол был засыпан пеплом от сигар и давно не мыт. На мятой, несвежей скатерти лежала краюха хлеба, треснутое блюдо приютило внушительный хребет обглоданной рыбы. На другой тарелке лежал кусок заветренного сыра, и почерневший паштет. Каким-то неведомым путем в сей живописный натюрморт попал и колючий заморский ананас. Множество бутылок стояло среди закусок. Часть пустых сосудов, в коих днями ранее плескалось пахучее вино и холодная водка, валялось прямо под столом.
В одной руке Марьина находился бокал вина, другой он крепко держал за ухо дворового мальчишку. Тот стоял на коленях, рядом с барином, и показушно голосил. Одет мальчишка был только снизу. Странного вида голубые шаровары облегали толстые ноги мальчика. Торс его был обнажен и выглядел довольно рыхлым и упитанным.
– Ты зачем прятался от меня, щекастый Купидон? – пьяным голосом вопрошал его Марьин. – Знаешь же, что найду. Иди к себе. Вечером, чтобы сидел на месте. Я не стану искать тебя по усадьбе. Ослушаешься, выпорю.
Мальчишка шмыгал носом и потирал красное ухо.
– Погоди, возьми пряников.
Когда довольный слуга, с кучей пряников в кульке, скрылся в глубине коридора, ведущего в барские покои, Марьин, выпил вино и затянулся сигарой.
– Итак, господин Коростылев, на чем мы остановились? На вашей фанаберии, не так ли?
Коростылев сидел напротив с опущенной головой. Светлые сальные волосы закрывали его пьяное лицо. Казалось, он спит.
– Причем тут фанаберия, которой я не страдаю? – влажные и бледные губы поэта растянулись в презрительной ухмылке. – Мы обсуждали с вами господина Honoré de Balzac. Вы, барон, посмели назвать его французским выскочкой из низов, когда даже не прочли его L'Élixir de longue vie и Scènes de la vie privée. А Gobseck? – неожиданно изрек он, глядя на Марьина мутным взором заплывших глаз.
– Ну хорошо, mon cher, я обещаю, что прочту вашего Бальзака, – попыхивая сигарой, отвечал Марьин.
Третий собеседник все время молчал, переводя пьяный взгляд от одного говорящего на другого.
– Я, видите ли, Марьин, и сам поэт. Но лишен всяческих форм человеческой зависти там, где начинается истинный гений. Спросите меня, почему?
– Спрашиваю: почему? – придвинувшись ближе и сузив маленькие глазки, спросил барон.
– Да потому, что гений чист пред грязью этого тленного мира! И что Balzac изрекает в итоге?
«Миром правит золото, а золотом правит ростовщик»
. Скажите, что может быть справедливее? Заметьте, я не говорю об эросе мастера, тонком и умном. Я не говорю о характерах и правде жизни.
Барон долгим взглядом посмотрел на своего эстетствующего визави. Потом икнул, снова затянулся сигарой и глубокомысленно изрек:
– Врете вы все, господин Коростылев.
Коростылев вскочил на ноги и схватил Марьина за грудки.
– Это я-то вру, жалкий содомит?
– От содомита слышу!
– Господа, господа, ну что вы, ей богу? – пытался разнять их третий собутыльник.
В этот самый момент слуга доложил, что приехала Анна Ивановна Гречкина. Спорщики слегка оправились от короткой потасовки. Барон поднял оторванную пуговицу, а поэт, растопырив пальцы, пытался, словно гребенкой, привести свою шевелюру в относительный порядок.
Барон с радостью принял Анну Ивановну и трижды облобызал ее в отвисшие, припудренные щеки. Коростылев обслюнявил руки Анны.
– Аннушка, милостивая государыня, как я рад вас видеть! – обрадовано молвил пьяный барон.
– И я рад! – кричал Коростылев.
– Молчи! Ты лучше оду сочини нашей Цирцее. А не жалких французиков прославляй.
– А и сочиню. Дайте подумать, – заплетающимся голосом обещал поэт, приставив длинный палец ко лбу. – Сейчас… Вот… – он сделал вид, что задумался. – Нежна, прекрасна и юна… Она, как лунный свет…нага… Нет, черт! Не то…
– Да молчи уж, Петрарка местного разлива. Не позорься! – хихикал Марьин.
– Мне просто надо чуточку поспать. Буквально полчасика. Тогда муза спустится ко мне и явит свою благосклонность, – Коростылев икнул. – Утром, господа, я буду к вашим услугам, – голова поэта склонилась в поклоне, льняные волосы опали на бледные скулы.
– Анна Ивановна, голубушка, скажите, отчего Михайлов перестал нас приглашать к себе в дом? И лето прошло без его приемов. А как славно мы чудили на Ивана Купалу. И осенью балов не давал. Я уже не говорю о Рождестве, – обиженно перечислил барон.
– Знаю, знаю. Потому и приехала к вам, господа. Передаю вам на словах извинения от нашего дорогого Романа Алексеевича.
– Как так извинения? И не сам? – крикнул Коростылев. – Мы, знаете ли, обижены. Наш милый союз приверженцев Эпикура и свободной любви распался? И нам так обидно.
– Были причины. И причины веские, судари мои, на то, что Михайлов никого не принимал.
– А сейчас что же изменилось?