Страница 73 из 108
Но «волочайка» лишь толстела и не воспринимала стрелы ненависти, посылаемые ей сестрой Михайлова.
* * *
Незаметно пролетело лето. Маша тяжело передвигалась по аллеям поместья – живот был довольно велик. Доктор предположил примерный срок родов.
– В конце сентября вы, мадам, должны разрешиться от бремени, – важно произнес он.
Михайлов заплатил немцу приличную сумму и велел неустанно находиться рядом с Машей. Кроме немца он привез в дом толковую повитуху.
Маша часто хныкала, снились дурные сны. Но иногда, между кошмаров, ей снова снился тот красивый мужчина с русыми кудрями на голове. Тот, кого она увидела во сне у старой ведьмы. Он стоял возле конторки и что-то задумчиво писал гусиным пером. Его прекрасные серые глаза смотрели вдаль. Ну, отчего ей казалось, что она знает его так хорошо? Ближе других.
В конце сентября, после небольшого завтрака, Маша вышла прогуляться в сад. Она сделала несколько шагов, как внезапно заныла поясница, а после тупая боль прорезала живот. Маша с трудом добралась до скамьи, села и огляделась. Следом за ней шла повитуха, которой было наказано, не отходить от барыни ни на шаг.
– Что, милая?
– Кажется, того… – Маша беспомощно улыбнулась. – Началось.
– Ой, девонька, идем в мою комнату. Я давно там все приготовила. Простыни, вода всегда греется. Доктор там рядом с тобой будет.
Через час у Маши начались сильные схватки. Она уже лежала в комнате повитухи. Около нее постоянно находился врач.
– Плод идет головкой, – пояснял он повитухе с сильным акцентом. – Плод крупный. Но я полагать, мы справимся. На всякий случай у меня приготовлены щипцы, инструмент для кесарии. Фот… Женщина сильная, фсе должно быть карошо.
Кто-то послал за Михайловым. Он бросил все свои дела в поле, и как был грязный, в сапогах, примчался в усадьбу, где рожала Маша.
Его не пустили к ней. Через толстые стены он слышал ее постоянные крики и плач. Это длилось почти целые сутки. Михайлов не находил себе места. Никогда он так не волновался при рождении собственных детей. Маша, измученная долгими родами, сходила с ума от постоянной, разрывающей внутренности боли.
– Терпи, милая. Ты – первородка. Многие первородки сутки маются. Второй раз быстрее родишь.
– Ой! Мамочка! – кричала Маша. – Какой там второй раз? Мне бы тут не умереть.
– Скоро я, полагаю, начнутся потуги, – волнуясь, пояснял немец. – Да, долго. Но что поделать? Это не у всех быстро бывает. Одна женщина у меня трое суток рожала.
Маша металась по подушке. В пик сильной схватки личность Машеньки растаяла, и Владимир посмотрел на этот мир собственными глазами и собственным сознанием. Он тут же вспомнил, что демон предупредил его о том, что трижды он осознает себя тем, кем является. Мужчиной. Первый раз это было в самом начале его знакомства с Машиной физиологией. И вот он осознал себя второй раз. И такой тяжелый…
«Какого черта? – подумал он. – Какая невыносимая боль! Они что, там все рехнулись?! Патрон, вызволите меня из этого идиотского сна! Я рожаю, как баба. И мне больно так…что. О, господи! Это невыносимо!!! Аа-аа-аа-аа!!!»
– А вот и головка показалась. Тужьтесь, моя дорогая, тужьтесь.
Через полчаса Маша, к которой вернулось ее, женское сознание, наконец, родила. Это был крупный и здоровый мальчик.
Радостный Михайлов был допущен к молодой маме. Она лежала с бледным, словно полотно, личиком. Лишь карие глазищи темнели на ее лице.
– Роман Алексеевич, – слабо проговорила она. – Я родила вам сына. Любите его и не обижайте, – она вздохнула и закрыла глаза.
– Маша, Машенька! – Михайлов тряс ее за руку. – Доктор, она что, умирает?
– С чего фы взяли, фаше благородие? Женщина жива. Женщина сильная. Будет жить долго и рожать много, – спокойно пояснил доктор, собирая свои железки в тугой кожаный саквояж.
Потом он тщательно мыл руки и пояснял барину:
– Рожать детей для женского организма – вполне естественная, но тяжкая работа. – Фаша Маша устала и задремала. А фы испугались.
Немец взял тонкую кисть девушки. Посчитал пульс.
– Все есть хорошо, – улыбнулся он красным лицом. – Повитуха пеленает младенца. Подумайте о кормилице. Или фаша дама будет сама кормить? Если не сама, то мне надо будет дать определенные рекомендации, чтобы не началась грудная горячка. Это, знаете ли, тоже опасная вещь.
– А я… Я и не знаю. Мы это не обсуждали с Мари, – обескуражено ответил Михайлов.
– Я сама буду сына кормить, – раздался слабый, но решительный голосок Маши.
– А вот это замечательно! – расцвел в улыбке немец. – Это, знаете ли, намного лучше – и для ребенка, и для женщины. Кормите, матушка, сами.
* * *
Прошло четыре месяца. В поместье тихо отпраздновали Рождество. Маша уже оправилась от родов и все время была занята своим любимым сыночком. Его окрестили в маленькой церквушке и назвали в честь Машиного отца – Василием. Маше помогали нянчиться две нанятые горничные.
В усадьбе произошли и другие изменения. Сразу после Машиных родов Михайлов все же распустил почти весь свой гарем. Тимофея и гром-бабу Морду, верных помощников Анны, он рассчитал и велел им убираться на все четыре стороны. Михайлов очень ждал, когда и сама Анна покинет его усадьбу.
Чужих девок он продал в соседнюю губернию, хорошему хозяину. Отдельно проследил за тем, чтобы Маша не встретилась со своими бывшими подругами, рыжеволосой Аленкой и худенькой Ириной. Его возлюбленная так и не узнала, что все это время они находились совсем рядом, в подвале барина. Мучаясь внезапным приступом непрошеной совести, он даже дал обеим девушкам денег и благословил на скорейший брак.
Возле себя он оставил лишь десять бывших наложниц. Их выпустили из тайного подвала на божий свет. Более они не были пленницами. Михайлов оставил их работать при усадьбе. Здесь всегда были нужны рабочие женские руки. Надо признаться, что оставил он у себя самых хорошеньких девушек. И когда ему было нужно, то он позволял себе уединяться с той или иной, в своем тайном подвальчике. Бывшие его пленницы шли на связь с барином охотно, не проявляя ни малейшего нежелания. Свои тайные встречи с девицами Михайлов старался не афишировать перед Машей. Он ждал, когда она окончательно придет в себя.
Надобно сказать, что спать с ней он стал уже спустя месяц после родов. Но эти встречи носили не столь страстный характер, что прежде, ибо Маша то и дело вскакивала кормить или качать ребенка.