Страница 71 из 108
Когда Михайлов рассчитывался за покупку, а Маша стояла чуть в стороне и мечтательно улыбалась, глядя на широкую спину своего возлюбленного, одетую в модного покроя сюртук, в лавку вошел… Андрей.
И хоть одет он был не так, как летом, а дорого, в новомодную фрачную пару и цилиндр, Маша сразу узнала его и вздрогнула. Андрей тоже узнал Машу. Его внимательный взгляд коснулся ее живота, не остались незамеченными и новые туалеты некогда бедной деревенской девушки. Перед ним стояла роскошная молодая дама, в положении. Андрей увидел возле прилавка и ее покровителя. Лицо Смирнова исказила немая усмешка. Маша смотрела на него во все глаза. Ей так хотелось спросить у него, отчего он ее обманул. Отчего не приехал, как обещал? На Машином лице застыло выражение крайней растерянности, смущения и страха. Андрей подошел к ней ближе и прошептал прямо в лицо:
– Благодарю бога, что отвел меня от вас, мадам. Вы жалкая потаскуха!
Выпалив это, он исчез за стеклянными дверями салона.
Когда Михайлов подошел к Маше, она утирала набежавшую слезу.
– Что? Что такое? Кто тебя обидел? – испуганно спросил он, обняв Марию за плечи.
– Никто, – ответила она, всхлипнув. – Поехали, Роман Алексеевич, домой.
– Конечно, едем. Ты, видно, устала.
* * *
По дороге они заехали в деревню, в которой ранее проживала Маша. Она сама настояла на этом. Михайлов скрепя сердце согласился. Плотные стены кареты скрывали путников от посторонних глаз. Маша смотрела на родные места сквозь маленькое стеклянное оконце. Они свернули на ее родную улочку.
– Машенька, может, не стоит? – спросил Михайлов с хмурым выражением лица. – Тебе, в твоем положении, нельзя волноваться.
– Нет, я должна посмотреть на свой дом, – настаивала она.
«Может, я больше его не увижу», – дурные и скорбные мысли назойливо лезли в голову. Она снова вспомнила про навязчивую опасность умереть родами.
Родная улочка показалась ей удивительно узкой и жалкой. Меньше чем за год дом посерел и, казалось, врос в землю. Она с болью увидела и то, что закрытые резные ставни заколочены досками крест-накрест.
– Зачем так? – вырвалось у нее. – Твое благородие, Роман Алексеевич, позволь я выйду? – маленькая ладонь ухватилась за ручку кареты.
По бледному лицу катились горошины слез. Он посмотрел на нее.
– Нет, сударыня, и не просите. Во-первых, нас могут увидеть вместе, а мне пересуды не нужны. Во-вторых, чего вы там не видали? Скука, да тоска… – но голос его предательски дрогнул.
– Но я там родилась. Я хочу войти в дом. Там давно не прибрано. Окна грязные, и занавески не стираны. И пол надо помыть… И где моя собачка? – ее плечи затряслись от рыдания.
– Трогай! – выглянув из кареты, приказал Михайлов кучеру.
Маша опустила лицо на ладошки и безутешно плакала.
– Вот я дурак! – ругал себя барин. – Пошел на поводу у бабы. Ну, нельзя тебе сейчас туда. Тебе нельзя волноваться. Подумай о ребенке. Прекрати плакать… Когда родишь, я разрешу тебе сюда сходить и сделать все, что захочешь. Прикажу отремонтировать дом. Собачек? Хочешь, шпица белого тебе куплю или болонку?
– Не-ее-ет, я нашу Жучку хочу…
– Будут тебе и Жучки… Этого-то добра в деревне навалом. Ну, прекрати же реветь.
Она быстро вытерла слезы и сказала решительным тоном:
– Я перестану плакать, если мы заедем на погост, на могилки моих близких и тети. А иначе, я умру! – выпалила она.
– Эх, будь по-твоему, – махнул он рукой.
Михайлов приказал кучеру ехать в сторону деревенского погоста. Ехать пришлось недолго. Карета остановилась у дороги. Маша, не спрашивая разрешения, открыла дверь и выскочила из душного салона. Она пошла, нет, почти побежала в сторону заветного холма, на котором стояли родные кресты. Возле теткиной могилы остановилась как вкопанная. На удивление теткина могила была прибрана, возле креста даже лежал букетик первоцвета. Не заброшены были и могилы отца, матери и других родственников.
«Кто же бывает тут? – думала она, перебирая в уме всех знакомых. – Не иначе как Витька Брызгалов. Больше-то некому».
– Спасибо тебе, Витенька, – прошептала она. – Век буду помнить.
Маша перекрестилась и поклонилась перед каждой могилой. Возле тёткиной остановилась дольше.
– Прости, меня тётя Оля, непутевую. Не вышло так, как ты хотела. Андрюша обманул меня и бросил, – Маша всхлипнула. – Наверное, тебе с небес все видно. Сейчас, в городе, встретила его. Так он же еще и обругал меня… Изменщик. Не стала я птичкой вольной, а осталась крепостной. Злые люди украли волную и деньги наши, – слезы снова закапали по Машиным щекам. – Тётушка, прости меня, что не приходила я к тебе все это время. Я у барина жила. Он теперь мой хозяин, и сожительствую я с ним без венца. Вот, ребеночка уже прижила. Вы там с мамой и папой помолитесь за меня, чтобы я родами не померла. Боязно мне очень…
Маша снова плакала, каялась и что-то шептала, стоя возле деревянных крестов. Один летний ветерок в тот момент разговаривал с ней. Он шевелил кусты орешника на погосте и тонкие ветки молодой березки.
– Если останусь жива, то посажу возле твоей могилы сирень и жасмин, – пообещала тётке Маша.
Она еще немного постояла возле могил, вытерла слезы и медленно поплелась к карете. Михайлов хмуро смотрел на нее и курил сигару.
Всю дорогу они молчали. А как приехали, Маша попросила оставить ее в одиночестве. Михайлов выгрузил все покупки. Все это добро он оставил в Машиной комнате, а сам ушел в свой кабинет. Там он закрылся.
Обедала Маша одна, барин не вышел к обеду.
За окном спустились сумерки, а Михайлов все курил и пил водку. Но водка отчего-то не брала его. Он, взрослый и многое повидавший мужчина, сидел в старом кресле и не мог сдержать слез. То были слезы покаяния, стыда и отчаянного голоса совести. Его настолько потрясли неподдельные страдания его маленькой возлюбленной, что он не нашел даже сил, выйти в столовую.
«Зачем так? – спросила она. – А вправду, зачем я с ней так? Неужели нельзя было иначе? Зачем Анна отравила ее тётку? Как мне смыть этот грех? Если бы Маша узнала, то никогда бы не простила меня. Что я наделал? Что!»
Он снова и снова пил. Часы пробили полночь, весь дом давно спал. Очевидно, спала и уставшая от поездки Маша. Но Михайлов все сидел в своем кабинете, мучимый жестокими приступами совести.