Страница 67 из 108
Глава 7
Ближе к весне Машу затошнило прямо за завтраком. Потом несколько раз среди дня. Опытный Михайлов итак заметил, что полные груди его любовницы стали еще больше, а сама она спала дольше обычного. К обеду вдруг запросила соленой рыбы. А потом сама же от нее и отказалась.
– Радость моя, наконец-то я дождался, – рассмеялся барин.
– Чего ты ждал? – хмуро спросила Маша, с трудом подавляя тошноту.
– Да, видно, тяжелая ты у меня. Я уже, по-правде говоря, давно дивился, отчего ты так долго не беременеешь? Всё праздная ходишь…
– Как? Зачем? – она не понимала внезапной радости своего любимого. И не разделяла ее, охваченная смутным, необъяснимым и страшным предчувствием.
– Глупая! Сына мне родишь! Запишу его на свою фамилию. Вольную вам обоим дам.
– Какого сына? Я не хочу, – рассеянно обронила она. – Зачем он мне?
– Нянчиться, как с куклой будешь. Я вас любить обоих стану.
– Ой, не знаю… – протянула она и вдруг расплакалась.
– Чего ты плачешь?
– Я рожать боюсь. Моя мама от родов умерла. Кровью вся изошла, – и Маша зарыдала еще громче.
– Что ты, девочка моя, да я приглашу к тебе лучших лекарей. Будут наблюдать тебя до самых родов. И разрешишься ты как положено. Не зови беду на порог. Я прямо сейчас за городским лекарем лично съезжу. Привезу его сюда на санях.
Михайлов довольно быстро собрался и укатил в город за лекарем-немцем.
Весь разговор Маши и Михайлова слышала Анна.
– Слыхала я, понесла ты?
– Да, наверное, – с опаской отвечала ей Маша. – Роман Алексеевич доктора привезет, он скажет все точно.
– Дохтур им скажет! Да тут и к бабке ходить не надо, я итак вижу, что тяжелая ты. А я раньше слыхала, что мать твоя родами померла. Так?
– Так, – дрожащим голосом отвечала Маша.
– А есть такая примета – как у мамки, так и у дочки все станется, – пугала ее старая злыдня.
Маша от страха плакала и снова бежала в уборную – была сильная тошнота.
– А ты что, девка, думала, что с мужиком спать полгода, и пузо не полезет?
– Я забыла, что так бывает.
– А еще за умную тебя здесь держат, – ехидничала Анна. – А что теперь реветь? Слезами горю не поможешь. Жить-то тебе, почитай, месяцев семь осталось. Не более.
– Ну, может, я не умру? – тряслась от страха девушка.
– Боль будет такая, что живот даже могут вспороть. После этого редко кто выживает.
– Нет! – голосила Маша и заливалась слезами.
– Спать сладко было? – обдавая винными парами, прямо в лицо, шептала Анна. – Зато горько опосля. Ох, как горько.
Всю ночь Маша провела в слезах. Наутро протрезвевшая Анна Ивановна зашла в ее комнату.
– Хочешь вернуть все взад?
– Как это? – Маша даже приподняла взлохмаченную голову.
– Убрать из живота младенчика, будто и не было его? Будешь снова праздная ходить. Молодая, да веселая. Со своим барином любиться.
– А разве так можно?
– Все можно.
– А что я ему скажу? Куда младенчик из меня делся?
– Скажешь, что ошиблась. Мол, просто тошнило. И кровь снова пришла. Зато не помрешь родами.
– А что делать-то надо?
– Есть у меня бабка знакомая. В наших лесах живет. Травами ведает, заговоры творит. Она всем нашим девкам помогает в таких случаях. Даст настоя из травы, веником в пупке покрутит – и плод выходит. Даже на больших сроках. Никто еще не помер из баб. Всем помогла.
– А как ее найти? – безотчетно оживилась Маша.
– Хорошо, что мой братец в город уехал. У нас как раз время есть. Завтра с утра и поедем. Плохо, что снег еще не сошел. По дороге сначала на санях, а потом по лесу ногами. Валенки высокие надень.
Маша еле дождалась следующего утра. Весь день она ходила по комнате – из угла в угол и думала о предстоящей поездке: «Бабка из лесу? Не та ли это бабка, что встретилась нам тогда с Андреем, в ночь на Ивана Купалу? Полно, а было ли это все на самом деле, либо пригрезилось мне?»
Еще до рассвета Анна Ивановна и Маша выехали на санях за ворота, обнесенные высоким забором. Маша сама не заметила, как быстро промелькнуло время. Только сейчас до нее дошло, что эти полгода она провела на усадьбе барина, ни разу не выходя за ее пределы.
«Господи, я так давно не видела родного дома, – думала она. – И на могилку тети Оли надо бы сходить. Но все это потом, сейчас важнее всего решить тот вопрос, который вот уже третий день мучает меня».
Лошадью правил Тимофей. Он так и находился у Анны на побегушках. Пегая лошаденка резво бежала по снегу, таща за собой сани, в которых сидели две женщины, закутанные в тулупы. Маша грустила по дороге. Пугало неведомое.
«Это, верно, расплата за то, что я грешу с барином без венца, за то, что я с ним забыла весь свет и даже могилку тёти не навещаю. Весь мир заполонил мне он один. По сути, я его раба. А он – хозяин мой. Суровый и недобрый ко всему миру. Сильный и властный со всеми… Но я полюбила его больше жизни».
Постепенно рассвело. Дубовая рощица была позади. Дорога сузилась и пошла через густой ельник. Зеленые лапы лесных красавиц бросали сизые тени на нетронутые снега. Пока они ехали, тени делались все короче. Солнце тускло пробивалось сквозь густую пелену облаков. День обещал быть пасмурным.
– Похоже, метель скоро будет, – обернувшись, сообщил Тимофей. – К ночи морозец ударит.
– Не дрейфь, до вечера назад обернемся, – успокаивала Тимофея Анна.
– Как же! Обернемся… В прошлом-то разе твоя ведьма колдовала до самого заката. Так-то лето было. Я успел назад вертаться.
– Ну, ежели и так, то езжай сразу назад. А то правда, еще волки погрызут. А приедешь за нами завтра утром. Приедешь и стой, жди. Нам лишь бы дела наши бабские сладить. Правда, Машка? А на это у бабки обычно и дня хватает.
Маша кивнула в ответ. Но вдруг ее пробрал до самых костей непонятный холод, схожий с лихорадкой. Тело покрылось мурашками, а на голове шевельнулись волосы.
«Господи, что я делаю! – пронеслось в голове. – Я же еду дите свое убивать. Дите от любимого. Разве он мне простит такое?»
– Анна Ивановна, мы должны вернуться, – вдруг опомнилась Маша.
– Куды вернуться, когда уже полдороги проехали. Сиди, девка, спокойно. Теперь твое дело – сторона.
– Да, как же сторона? Когда вы мое дите хотите убить?
– Ты и вправду такая дура или прикидываешься? Неужто думаешь, что моему брату будет нужен твой ублюдок? У него своих пятеро, законных бегает. И шестым супруга ходит тяжелая.
Машу уколола острая игла ревности.