Страница 35 из 108
Тетка доставала и узелка нехитрую еду – кусок сладкого калача, три яйца, несколько пирогов с луком. А расторопная Машенька грела самовар.
– Ты сегодня больше не пойдешь в господскую усадьбу?
– Нет. Меня Груня отпустила до утра. Я много горшков перечистила, и полы все мы с Катькой перемыли. Сказали, мол, ладно, ступай до завтра.
– Ох, как хорошо-то! Тётя, мы с тобой весь вечер будем вместе. А ты мне сказки расскажешь?
– Ой, сказки ей подавай! Сама уже невеста, а все сказки! Лучше ты мне почитай вон книжку церковную, Псалтырь.
– Она скучная, – тихо улыбнулась Маша. – Я вон, у торговца галантереей, который приходил на той неделе, с коробом, видала много книжек новых. И там были толстые книжки, с картинками. Вот бы нам хоть одну купить. Я название видела: «Проклятая любовь».
– Ты что! Какие книжки!? Да еще с такими-то названиями! – тётка перекрестилась. – Баловство одно. Дорогие они, книжки эти. Не про нас. Нам деньги нужны, приданое тебе справить хоть какое никакое. Правда, отцовы денежки я чуток приберегла, но не все. То крышу надо было перекрыть, то в прошлую зиму круп докупали. А цены-то дикие тогда были, после недорода.
– Я знаю, тетя… Не переживай ты о приданом. Меня и без приданого возьмут. – Машенька рассмеялась и обняла свою тетку за худую шею. Звонкий поцелуй припечатался к худой тёткиной щеке.
– Сорока ты у меня, белобока… Милая моя! – тётка крепко обняла любимую племянницу. – Как мне уберечь тебя от лихих людей? Запомни Машенька, люди злые. Не верь никому. Береги себя.
– Хорошо, тетя.
Близких родственников у Машиной тетки не было. Её супруг и трое ребятишек умерли во время эпидемии холеры. Больше она замуж не вышла. И прожила всю жизнь, воспитывая дочь своего брата, Василия. Жили они дружно, не хуже других. Рукастый Василий сумел накопить прилично денег и откупился у своего помещика сам и выкупил свою дочь. До сестры очередь не дошла. Ольга работала на барщине, в основном, по хозяйству, на кухне. В доме своего барина, Михайлова Романа Алексеевича. Начала она работать на кухне еще при жизни его отца, Алексея Романовича. Свой удел считала почти счастливым, ибо чаще ходила сытой и спину на поле не гнула. И все было бы хорошо, если бы не внезапная гибель брата Василия. Три года прошло с тех пор, как оставил ее Василий вдвоем с племянницей. Жили они худо-бедно и вдвоем – старая тетка и девочка. Однако время бежит быстро. Заневестилась любимая Машенька. Еще год тому назад бегала маленькой девчушкой, в белом платочке. Играла в куклы травяные, лоскутками их украшала. И на тебе! Замуж надо выдавать.
– Как я жить без тебя стану, когда ты замуж пойдешь? – тетка привычно всплакнула.
– Ну что ты, тетя Оля! Ты же мне как мать. Разве я оставлю тебя одну? Нам теперь надо только жениха хорошего. Как ты говоришь – доброго. И заживем мы и дальше счастливо, – успокаивала тётку Маша, гладя маленькими ладошками морщинистую и красную от работы руку пожилой женщины.
– Да-аа-аа, заживем! А я деток твоих еще нянчить буду.
– Ну тётя, не хочу я пока детей. Я хочу так пожить, по ярмаркам поездить. Платья красивые справить, шляпки, как у господ.
– Справишь, если муж небедный будет. Ты краше любой барыни у меня.
За чаепитием и скромной едой они обе не заметили, как стало смеркаться. Тетка зажгла лучину и села вышивать полотенце. Машенька без дела слонялась по дому. За окном запели соловьи, потянуло вечерней свежестью.
В ставенку за окном тихо постучали. Маша метнулась к окну. Там, внизу, стояли три Машенькины подружки. Девушки нарядились во все самое лучшее. Желтые и красные сарафаны горели ярким огнем. Атласные ленты увивали косы. У Маши сжалось сердце.
– Тётя Оля…
– Чего тебе?
– Там подружки за мной зашли. Ну, можно я хоть на полчасика сбегаю. Песни попою, хороводы там водят.
– Скоро ночь. Не успеешь и глазом моргнуть, как стемнеет. Не пущу.
– Ну, тётя… Ну, пожалуйста! Ну, пусти хоть краешком глаза взглянуть. Там и гармошка играет, и пляшут все.
– Там парни лихие. Полугара напьются, уволокут тебя, не дай бог, на сеновал. Потом придут ворота дегтем мазать. А ты в подоле принесешь! – привычно стращала тётка.
– Тётя, родненькая. Я в сторонке стоять буду. Ни с кем говорить не стану. И сразу домой побегу.
В душе тетки шла нешуточная борьба. С одной стороны, она помнила, как сама была молодой и бегала на праздничные гуляния. Да и когда же гулять, как не в молодости? Жизнь долгая, и радости-то в ней с понюшку – только и вспомнить, что хороводы девичьи возле костра. С другой стороны, она сильно опасалась за племянницу. Ей казалось, что люди стали подлее и хитрее, чем в прежние времена. Каждый норовил другого обсчитать, обмануть, забыв о чести, совести и боге. Месяц тому назад в соседней деревне пятеро мужиков изнасиловали бедную солдатку. Она с горя утопилась, от позора. Ольга знала, что мужикам доверять нельзя. Всегда надо быть начеку.
Но Машка, ее красавица Машка, которую она любила больше жизни, стояла с мокрыми от слез глазами.
– Кто там за тобой зашел? Зотова Аленка?
– И Аленка, и Иринка, и Маруська. Всех отпустили… А-а-а?
– Позови сюда Аленку.
– Сейчас, – с радостью отозвалась Маша, утерев слезы.
Аленке уже исполнилось восемнадцать лет. И Ольге казалось, что она умнее и опытнее своих подруг. Она всегда держала себя строго и чуть надменно.
Через несколько минут Алена тихо вошла в горницу и перекрестилась на образа. Она поклонилась пожилой женщине и вопросительно посмотрела на Ольгу.
– Вы звали, Ольга Григорьевна?
– Звала, Алена. Проходи. Присядь на минутку. Как родители твои поживают? Здоровы ли?
– Благодарствую. Здоровы оба.
– Аленушка, я вот зачем тебя позвала… Машка моя еще ребенок несмышленый.
«Шестнадцать лет! Какой уж ребенок. У нас тринадцатилетние замуж выходят…» – подумала Аленка, но вслух ничего не возразила.
– Я хочу попросить тебя, приглядеть за ней, чтобы никто не обидел ее, и парни к ней не подходили близко. Могу я на тебя надеяться?
– Конечно можете, Ольга Григорьевна. Я присмотрю за Машей. Мы часик погуляем, песни попоем и сразу по домам.
– Ну, хорошо. Один лишь час. Маша, – обратилась она к сияющей, словно начищенный самовар, племяннице, – слушайся Алену и от нее ни на шаг.
– Хорошо тётенька, хорошо, милая!
Не прошло и десяти минут, как Мария переплела заново косу, надела на голову расшитый бисером венец, накинула на плечи новенький платок и убежала с подружками на улицу.