Страница 38 из 90
Между глаз зародилась тупая ноющая боль, растёкшаяся по скулам. Егор провожал бабку взглядом, пока она не свернула с дороги в узкий проулок, ведущий к её дому. Цоканье разносилось по улице ещё несколько тягучих минут.
Егор выскочил из машины и побежал в дом, споткнулся на пороге, упал, содрал в кровь кожу на ладонях, пополз на четвереньках через порог.
— Соня! – закричал он страшным голосом. – Соня! Мы уезжаем! Она вернулась!
3
Филипп приехал из города в десять утра, купил продукты в магазинчике у дороги. Ветер будто сошёл с ума, был колкий, ледяной, неприятный и всё норовил выдрать пакеты из рук. Под ногами размывались клочья утреннего тумана.
В доме во всех окнах горел свет. Олька боялась темноты и, когда отца не было, включала все лампы, даже в ванной, в туалете и в аквариуме. Её нельзя было за это винить.
Едва он поднялся на крыльцо, распахнулась дверь. Олька, босая, в шортиках и маечке, рванула к нему, запрыгнула, обвила ногами и руками.
— Папочка! Тащи меня! – мягкие губы потёрлись о щёку.
— Помощница! – добродушно проворчал Филипп и пронес дочку вместе с пакетами через порог.
Олька была лёгкой, костлявой, в мать. Иногда Филипп даже стыдился, будто он её плохо кормил. Подсовывал жирные куски мяса в борще или готовил ей бутерброды с маслом и колбасой, но Олька упорно не поправлялась, зато последние пару лет стремительно вытягивалась и вымахала почти на полтора метра. И это в шесть с половиной лет!
— Тётя Маша когда ушла? – спросил Филипп, складывая пакеты на стол.
Соседка Маша, женщина лет шестидесяти, давно разведённая и без детей, жила одна и уже несколько лет приглядывала за Олькой, пока Филипп ездил на работу. И для неё неплохой заработок выходил, и Филиппу легче.
— Часа полтора назад. Завтрак сделала, кашу какую-то, и ушла. Велела в холод на улицу не соваться.
— А ты и послушалась.
— Ага, как видишь. К тебе старушка какая-то приходила вот почти только что, – сообщила Олька, заглядывая то в один пакет, то в другой. – О, мороженое. Обожаю со сгущёнкой. Морщинистая такая. Я её не пустила, конечно же. Она из-за калитки спросила, где ты и когда будешь. Но я ничего не ответила.
Филипп осторожно посмотрел во двор, на калитку, ожидая увидеть знакомый сгорбленный силуэт.
— Не знаю, кто такая, – продолжала Олька. – Странная. Говорит, передай папе, чтобы приходил, он знает, где искать. А ты и правда знаешь?
— Похоже, что да.
— Не думала, что у меня папа с Бабой-Ягой дружит, – Олька рассмеялась, выуживая из пакета мороженое.
Филипп потоптался на пороге, не соображая, что делать дальше. Оглядел комнату – работал телевизор, по стеклянной стенке аквариума ползла вверх улитка, а ещё всюду по полу летали мелкие обрывки разноцветных нитей, будто кошачья шерсть в период линьки. Завитушки прилипли к накидке на диване, скопились в углах и вдоль плинтусов. Филипп убирал два раза в день, и всё равно не помогало. От нитей нельзя было избавиться.
— Разбери пакеты до конца. А я сбегаю по делам.
— К Бабе-Яге? – спросила Олька. Она держала в руках банку зелёного горошка.
— Да, к ней самой.
Филипп присел на корточки, аккуратно собрал в ладонь обрывки ворса, скатал в комочек и только после этого вышел из дома.
4
Про бабу Глашу Антону в восьмом классе рассказал Егор.
— Она детей ест, – сообщил Егор, когда друзья курили «Приму» без фильтра за школьным туалетом. – Точно тебе говорю. Батя рассказывал, а ему бабушка. Бродит, значит, ведьма по ночам, заглядывает в окна и выискивает детей без присмотра. Потом хватает и ест.
— Прямо у окна? – хмыкнул Антон.
— Ну дурак ты. Конечно, нет. Утаскивает к себе в дом. И там.. того.
Егор клацнул зубами, очень правдоподобно. Антону даже сделалось неуютно от этого странного звонкого звука, разнёсшегося по улице. Он осмотрелся. Крохотная бетонная площадка была пуста, чуть дальше, около футбольного поля, бегала дворняга, а за сетчатым забором, метрах в пяти, припарковался одинокий автомобиль. Жаркой весной в обеденное время вообще мало кого можно было встретить. Деревня будто погружалась в спячку, но на самом деле большинство людей попросту уезжали в город на работу и возвращались уже вечером, когда темнело.
— С чего ты вообще о ней заговорил?
Егор пожал плечами.
— Видел её. Приходила к соседям, к Митюкам, вчера. Я во дворе палку стругал для лука. А бабка прошла мимо калитки. Странная такая, в вязаном халате, языком цокает.
— Халат цокает?
— Туповат ты, Антоха, – хмыкнул Егор. – Здоровый парень, красивый, девчонки на тебя вешаются из всех классов разом, а туповат. Конечно, не халат. Бабка. Остановилась возле нашей калитки, поцокала и дальше пошла. Мне интересно стало, я через забор выглянул, там, где у Митюков виноград растет, и всё увидел. Ну, как всё. Кое-что. Бабка зашла к ним во двор, стала разговаривать с тётей Валей. Говорит, мол, всё по уговору, приноси младенца завтра вечером, буду ждать. А тётя Валя стоит бледная, трясётся, будто от страха, и кивает. А вокруг неё ниточки летают.
— Что за ниточки?
— Обрывки нитей. Ну, когда вяжут, остаются обрывки такие, завитушками.
В сказки Антон давно не верил, к тому же Егор очень любил привирать. Правда, обычно он привирал перед девчонками, чтобы те обратили на него – курносого и ушастого – хоть какое-то внимание.
— Значит, у тебя тут одна неувязочка, – сказал Антон. – Как же она хватает детей у окна, если ты говоришь, что Митюки сами ей должны младенца принести. Привираешь, как дышишь.
Егор сплюнул:
— Да если бы врал! Самому страшно сделалось. Хожу и думаю. Знаешь, над чем? Сегодня вечером тётя Валя понесёт младенца к бабке домой. Зачем, как думаете? Чтобы бабка съела! Зуб даю.
— Говорю же, любишь сказки рассказывать. У тебя получается, что бабка ест чужих детей. Не в первый раз, так? А почему об этом никто не знает? Полиция, например. Кто-то ещё. Младенцы, понимаешь, пропадают, а все вокруг молчат.
— Может быть, им нельзя говорить, – ответил Егор, подумав. – Мало ли. Это же ведьма. Наложила заговор, морок какой-нибудь. Все вокруг вроде бы всё знают, а молчат.