Кабальеро

— Именно поэтому мне есть чего опасаться, — парировала она, но всё же послушно шагнула ближе.

Едва моя ладонь по-хозяйски легла ей на талию, я почувствовал живое тепло, пробивающееся сквозь плотную ткань. Жесткий корсет железно держал осанку, а многолетняя привычка к самоконтролю — всё остальное. Я плавно повёл её в сторону, но Мария сбилась с ритма и тяжело наступила мне на сапог.

— Ох, простите ради бога!

— Шагайте. Извинение здесь было абсолютно лишним.

Мы повторили связку, и на этот раз она двинулась абсолютно верно.

— Смотрите не на свои ноги, — посоветовал я.

— А куда же?

— На меня.

— Поверьте, это совершенно не помогает.

— Зато это отменно помогает мне.

— Вам вообще подозрительно многое помогает в этой жизни, граф. В особенности — ваше феноменальное отсутствие стыда.

— Стыд — чувство, полезное исключительно для бедных. Он здорово сокращает непомерные расходы на удовольствия. Мария возмущенно фыркнула, но упрямый взгляд всё-таки подняла, встретившись со мной глазами.

Ещё шаг. Звенящая пауза. Плавный поворот. Поначалу она забрасывала меня вопросами после каждого движения, словно прилежная ученица. Куда ставить ногу? Когда правильно переносить вес? Почему здесь нужно замереть и ждать? Эта пустая болтовня прикрывала непривычную телесную близость лучше любой плотной шали. Пока она аналитически разбирала танец на сухие механические части, можно было легко делать вид, будто моего бедра, скользящего возле её бедра, попросту не существует. Но постепенно вопросы иссякли сами собой. Тело впитывало науку куда быстрее неповоротливой совести.

Музыка гипнотически повторяла один и тот же рисунок, пока Ефимка не начал постепенно добавлять ритму напора. Не торопясь, я уверенно вёл Марию по комнате. Её пальцы, поначалу чопорно лежавшие на моем плече, дрогнули и крепко обхватили его, а скованные шаги обрели кошачью уверенность. На очередном повороте она уже не подумала отшатнуться, скользнув так близко, что я почти почувствовал прикосновение ее груди.

— Так правильно? — хрипловато спросила она.

— Гораздо лучше.

— Вы всем встречным женщинам говорите одно и то же?

— Отнюдь. Некоторым я бессовестно лгу.

— А мне?

— Уверен, вы бы сразу заметили!

— Ваша безграничная самоуверенность — это тяжелейший грех, граф.

— Зато чертовски удобный!

Резко развернув Марию, я пропустил её под своей рукой. Партнёрша споткнулась о тяжелый подол платья и, теряя равновесие, мертвой хваткой вцепилась в мои плечи. Восстановив баланс, она вполне могла сразу отстраниться, но не стала этого делать.

Вблизи, без маски надменной хозяйки дома, женщина казалась настолько моложе, что это изумляло! Не на годы — на спрятанные глубоко внутри желания.

Строгие черты лица неуловимо смягчились, дыхание стало сбивчивым и глубоким. От тяжелого узла волос тонко пахло лавандой, от приоткрытых губ — спелым яблоком и шампанским. Выпила она совсем немного — ровно столько, чтобы перестать изображать перед самой собой сурового инквизитора, но явно недостаточно, чтобы наутро свалить свое решение на коварное вино.

— Ещё раз, — требовательно прошептала Мария. Мы плавно повторили сложную фигуру. Теперь в финале, властно удержав её за талию, я заставил её выгнуться, запрокинув голову, после чего она, повинуясь тяге, вернулась ко мне сама, прижавшись всем телом.

Гитара за стеной сорвалась в быстрый, пульсирующий ритм. Мария уже прекрасно понимала, в какую именно пропасть ведёт эта игра — понимала куда лучше, чем хотела показать. В каждой затягивающейся паузе у нее оставался спасительный выбор. Возмущенно отойти. Громко позвать служанку. Потребовать немедленно подать карету и с позором выгнать меня. В конце концов, залепить мне ту самую звонкую пощёчину, направление которой мы так дотошно обсуждали с Беатрис.

Она молча делала следующий шаг. Под финал мелодии мы двигались как единый механизм, почти не совершая ошибок. Мария покорно следовала за мной, а затем вдруг, повинуясь вспышке упрямства, резко меняла направление, заставляя уже меня на ходу подстраиваться под её ритм. Вот она — настоящая женщина, которую столько долгих лет старательно прятали под сухими именами «жены коменданта» и «матери Луиса и Кончиты».

Прозвучал последний аккорд, повиснув в нагретом воздухе. Я не отпустил её, продолжая сжимать талию.

— Танец закончился, — глухо выдохнула она, глядя мне в глаза.

— Музыка — да, — шепнул я, наклоняясь.

— Граф…

Я поцеловал её, не давая договорить. На какую-то долю секунды она окаменела от неожиданности. А затем, уперевшись ладонями, с силой толкнула меня в грудь — слабо, но вполне недвусмысленно.

Сцепив пальцы на лацканах моего камзола, Мария с силой рванула меня к себе и поцеловала первой. За ширмой мгновенно оборвалась гитара. Послышался торопливый шорох, а затем тихо, без единого скрипа, закрылась боковая дверь. Умница Ефимка — этот парень определенно заслужил щедрую премию и повышение жалования.

Мария целовалась яростно, исступленно, будто желала жестоко наказать меня моим же собственным оружием. Её непослушные пальцы путались в тугих застёжках моего камзола, а сердитый, прерывистый шёпот перемежался хлесткими испанскими ругательствами, половину из которых я даже не знал, зато смысл улавливал абсолютно превосходно. Резко подхватив её на руки, я шагнул к двери спальни.

— Немедленно отпустите, — прошипела она мне в шею.

— Как прикажете!

— Не сейчас, кретин!

До соседней комнаты мы добрались с боем, едва не высадив плечом дверной косяк и чудом не опрокинув хрупкий столик — неистовая страсть вообще отвратительно ладит с расставленной на пути мебелью. Оказавшись у кровати, я поставил Марию на ноги. На какое-то мгновение она попыталась вернуть себе властное лицо доньи Аргуэльо: гордо выпрямилась, одернула растрепавшиеся волосы и уже открыла, было, рот для ледяного приказа.

Но стоило мне ловко расстегнуть первый крючок её платья, как приказ, так и остался непроизнесенным. Более того, со следующими застежками она начала мне нетерпеливо помогать. Жесткий, прошитый китовым усом корсет защищал честь испанской матроны куда надежнее, чем пушки форта защищали местную гавань, поэтому с ним пришлось изрядно повозиться. Не выдержав моей возни, Мария отбросила мои руки, сама остервенело дернула запутанную шнуровку и вдруг рассмеялась — неожиданно низким, грудным и совершенно девчоночьим смехом.