Кабальеро

— Молчать. Не спорить с семьёй, не толкать речей и не обещать Кончите, что мы отплываем завтра утром.

— Не нравится мне ваш план.

— Отлично. Значит, он — рабочий!

Я спрятал золото под камзол и зашагал во двор. Один готов. Осталось уломать остальных.

*.*.*

— Ставлю два бочонка перуанской селитры!

Дон Диего с размахом грохнул ладонью по столу. Серебряная ложка звякнула, пламя свечи испуганно метнулось в сторону.

— Рискуете, дон Диего! — заметил я. — А вы поддержите ставку, Луис?

Да, я и сам не заметил, как начал говорить на испанском. Разумеется, мой словарный запас пока был беден, понимал я далеко не всё, а выразить мог и того меньше, но — говорил! Впрочем, перед этой встречей я усиленно потренировался с Саввой Рыжим, который трещал с местными так, будто прожил тут годы, и Ефимкой, тоже обогнавшим меня в освоении языка. Так что на запланированные мной темы я был готов беседовать без переводчика.

Сын коменданта сидел напротив меня — мрачный, застёгнутый на все пуговицы. За весь вечер он улыбнулся лишь однажды, и то когда кто-то из соседей крупно проигрался.

— Казённое имущество я не ставлю, — процедил Луис.

— Да Бог с ней, с казной. Речь о вашей личной ставке.

— Моих товаров здесь нет.

— Деньги есть у всякого офицера.

— Но не у всякого есть русский граф, который спит и видит, как бы их забрать!

За столом грохнул смех. Даже дон Диего оскалил крупные жёлтые зубы. Игру мы затеяли в подсобке его лавки. Спереди чинно торговали тканями и вином, а сюда тащили товары, о которых таможне знать не полагалось.

Воздух тут был густым от запахов кожи, табака и пролитого агуардьенте. Собралась колоритная компания: пара ранчеро, два офицера, толстяк-складской из Уэрба-Буэны и молодой родственник коменданта. Официально — пришли посмотреть, как дикий русский режется в испанское монте. На деле же — собрались торговать. Испанские законы запрещали прямую торговлю с иностранцами. Зато никто не запрещал проиграть удачливому гостю пару мешков зерна. Я бросил на стол две отличные каланьи шкуры, мешок соли и бочонок копчёной рыбы. Ефимка суетился рядом с расписками, стараясь не пялиться на карты.

Первую раздачу забрал дон Диего. Селитра осталась при нём, плюс моя шкура. Хозяин лавки любовно погладил мех. Вторую партию урвал молодой ранчеро. За мешок кукурузы он получил мою соль, сияя так, будто только что облапошил всю Российскую империю. А вот третью партию забрал я. Умение играть выручало даже без крапленых карт. Дон Диего скривился и швырнул масть на стол.

— Селитра ваша, граф!

— Пока только один бочонок. Второй оставлю вам для реванша. Разорённый партнер играет скучно.

Спешить было некуда. Самая дорогая победа — та, после которой с тобой больше не садятся играть. А мне нужен был постоянный рынок. Пару партий я слил почти без борьбы, и испанцы заметно оживились. На столе появлялись окорока, говядина, свечное сало, воск и зерно. Цены вслух никто не называл, но в уме все считали с точностью до медяка[1]. Мы нащупывали ту самую грань, где довольными остаются обе стороны. Через час игра превратилась в нормальную биржу. Люди выбегали в лавку, шептались и тащили новый товар. Ефимка сбился со счёта и просто рисовал на бумажках кресты.

Луис всё это время сидел в засаде. Ставил по мелочи, выигрывал, проигрывал. Осторожничал, будто ждал капкана. Но капкан пока лежал в стороне.

— Ещё партию, — предложил я. — Удвоим банк.

— На столе и так достаточно товара, — хмыкнул Луис.

— Товар мне наскучил. Ставьте то, что никому даром не нужно. Испорченный порох, например.

За столом мгновенно повисла тишина. Луис медленно опустил карты.

— Гарнизонный порох принадлежит королю.

— Естественно.

— Тогда с какой стати вы предлагаете мне его ставить?

— Ничего подобного. Я предлагаю вам поставить ваши пиастры. А порох можно спасти и без карт.

Дон Диего перестал улыбаться. О колониальной тайне с гнилым порохом знали все — тайна тем и отличается от сплетни, что о ней молчат хором.

— Спасти? — прищурился Луис.

— Наш мастер смотрел образцы. Всю эту слежавшуюся дрянь можно восстановить.

— Савва сам сказал, что порох никуда не годится!

— В нынешнем виде — да. Но сырьё-то внутри осталось.

— И сколько вы за это сдерёте?

— Годный порох вернём в гарнизон. А негодный остаток заберём себе как плату за грязную работу.

— Роскошно, — фыркнул один из офицеров. — Русские выгребут королевское имущество, а мы им ещё и кланяться будем!

— Можете гноить его дальше, — пожал плечами я. — А за работу заплатите звонким серебром.

Офицер мгновенно заткнулся.

— Отец не пойдет на это без официальной комиссии, — сказал Луис.

— Так пусть назначит её! Вскроем бочки, возьмём пробу. Получится — ударим по рукам. Облажаемся — я сам оплачу расходы, а вы посмеетесь над глупыми русскими.

— При свидетелях?

— Чем больше свидетелей, тем меньше потом вранья и домыслов.

Луис потер подбородок. Холодность испарилась, в глазах загорелся азарт. Парень явно представил, как героически докладывает отцу о спасении арсенала. И на этой радостной ноте он поплыл. В следующей партии Луис пошел напролом, хотя карты буквально вопили «пас».

Я отговаривать не стал и спокойно забрал банк. Луис откинулся на спинку стула и налил себе вина. Лицо он держал, но пальцы побелели от внутреннего напряжения.

— Сколько за мной?

Ефимка заглянул в свои каракули.

— Тридцать восемь пиастров, ваше благородие!

— Завтра напишу расписку, — процедил испанец.

— Вообще не к спеху.

К утру лавка опустела. Ефимка мирно храпел на мешке с кукурузой. Дон Диего придержал меня у выхода.

— Куда везти селитру? На пристани слишком много глаз.

— Предлагайте.

Он покосился на Луиса, который стоял у коновязи, делая вид, что оглох.

— Севернее залива есть дикие бухты, — зашептал торговец. — Туда заходят за шкурами. Офицерам из Монтерея туда тащиться лень. И цена там будет… поинтереснее.

— Договоримся! — улыбнулся я.

На улице висел густой туман. Луис ждал меня у лошадей.

— Завтра я поговорю с отцом. Если ваш Савва не трепач, комиссию соберут. Но за проигранные деньги я отвечаю сам.

Я кивнул. Лед тронулся!

Комиссию дон Хосе созвал через день. В сырой склад набились Луис, седой сержант и падре Мигель. Следом притащили на носилках Эстебана — бледного, злого и въедливого.