Кабальеро

— Се — русские люди, томившиеся в плену у индейцев и освобождённые мной!

И я прибавил, что отныне чувствую ответственность за них перед Богом и государем, а потому вожу с собою и с рук не спускаю. Лангсдорф добросовестно перевёл всю эту декларацию на португальский. Офицер переварил, перекрестился на слове «плен» и повёл нас к коменданту.

Я не увидел Америки. Ладно. Значит, Америку ещё предстоит построить здесь. Желательно — русскую. И я в доле!

Утром за мной прислали солдата, и я отправился в пресидио. Поглядеть, так сказать, вблизи на местную власть.

Изнутри крепость выглядела ещё печальнее, чем с моря. Пыльный двор прятался за глухими стенами, крытая галерея тянулась по кругу, под навесом темнели двери жилых клетушек. Полы земляные, стены белёные, ни печи, ни камина, хотя ночи здесь совсем не жаркие.

Нас с поклонами проводили к коменданту. Оказалось, начальник провинции жил беднее нашего ситкинского приказчика. Из всей роскоши в зале, куда меня привели, имелись лишь длинный стол, лавки, пара кресел с высокими спинками и соломенная циновка. Зато двери в залу были такие, что в них можно въехать верхом, и, судя по следам копыт на земляном полу, здесь иногда так и делали.

Резанов уже ждал, Хвостов и Лисянский при нём. Камергера было не узнать. В Ново-Архангельске он, бывало, ходил по палубе корабля в халате и не брился по нескольку дней, а тут нарядился франтом и стоял перед нами румяный, надушенный и помолодевший лет на десять. Я поначалу списал это на калифорнийский воздух, но быстро догадывался, что у здешнего климата есть ещё помощница с именем, тонкой талией и хорошей фигуркой.

Испанцев не позвали на этот завтрак, и правильно сделали. В Мадриде за такие разговоры без лишних слов каждому дали бы лет по десять.

Дальше я выложил всё по порядку. Промысел и новые карты. Хайда и выкупленный Савва. Сквомиш с их огородами. Масквим, Иван и уговор о шкурах. Медно-железная осыпь на острове, образцы в ящике. И главное, бухта с террасой в нескольких днях хода к северу отсюда. Вода, лес, земля, зверь, и далеко до испанцев. Хвостов разложил карту и всё подтвердил коротко, без красот, как положено моряку. Место годное, подход промерен, одна беда, стоянка открытая, с выгрузкой не забалуешь в свежую погоду.

— К чему я веду, господа, — подытожил я. — Нам в тех местах нужна не летняя фактория, а крепость. Постоянная. С полями, складами и пушками. Промысел окупит её, земля прокормит, а стоять она будет там, куда испанская рука не дотягивается.

— Крепость. На чужом берегу. Чудесно! — вполголоса обронил Лисянский и уткнулся в свою чашку.

Резанов выслушал меня до конца, что случалось с ним нечасто.

— Крепости без высочайшей воли я ставить не могу, граф. И обсуждать её здесь, под испанскими окнами, не стану. — Он поднял ладонь, пресекая возражения. — Однако место велю обследовать. Тихо, под видом промысла. Сочтите людей, припас, оборону. С тамошними родами сговоритесь о торге. А там поглядим. И чтобы ни одна душа из здешних об этом не прознала.

А я и не думал спорить. Через неделю Николай Петрович будет излагать этот план как собственный, к бабке не ходи. Да и на здоровье! С японскими подарками вышло, как ожидалось, идут на презенты начальству и налажен «обмен подарками».

— И ещё, господа, — добавил я. — Пусть учёные гуляют по округе, пока мы стоим тут. Лангсдорф расспрашивает, Тилезиус рисует, Горнер стучит молотком по камушкам. Наука прикроет, что угодно. Заодно поглядим, что за камушки водятся в этом краю.

— Одного золота вам мало, граф? — Резанов глянул на меня с усмешкой.

— Золота, Николай Петрович, всегда мало! Проверено.

На том и порешили. Общий завтрак и разбор полётов утром, визиты, миссия, склады днём, приёмы вечером. Резанов заодно просветил меня насчёт здешней политической географии. Оказывается, Калифорний теперь две, Нижняя и Верхняя, их разделили всего пару лет назад. А Сан-Франциско тут называют миссию да крепость. При якорной стоянке тоже есть горстка домишек, зовётся Уэрба-Буэна, только городом это не назовёт и пьяный боцман. Я только вздохнул. Ничего. Город здесь будет, уж я-то знаю. Пока же стало понятно, почему испанский контроль над этим краем держится на честном слове. Некому и нечем контролировать.

Ближе к полудню к нашему постою прибежал босой мучачо лет десяти и с поклоном подал сложенную бумагу. Комендант дон Хосе Дарио Аргуэльо имел честь просить русских кавальеро нынче вечером к себе. Лангсдорф перевёл, Ефимка от щедрот выдал посыльному сухарь с патокой, и мальчишка умчался, сверкая пятками. А я велел готовить парадный мундир. Первый выход в здешний свет надо было отыграть на все сто.

Вечером мы — Резанов, Сукин, Хвостов и мичман Давыдов — явились в пресидио, где комендант давал приём. Тут уже собрались сливки местного общества.

Таковых оказалось человек сорок на всю Верхнюю Калифорнию. В основном это были офицеры, отставники, хозяева окрестных ранчо с семьями, два монаха-францисканца. Эти люди жили в глинобитных комнатах с земляным полом, а держались так, будто за спиной у каждого Эскориал и три галеона с серебром. Мужчины носили короткие куртки с позументами, яркие кушаки, поверх пончо, шпоры на сапогах с колёсами в ладонь величиной. По местной моде они оковывали серебром всё, что можно, от уздечки до рукояти ножа.

Женщины выглядели им под стать. Черноокие красавицы носили тёмные вязаные юбки, тончайшие белые рубашки, и покрывала поверх, которыми здешние сеньоры драпировались с таким искусством, что любая парижская модистка удавилась бы от зависти. Они держались в седле не хуже мужей и в разговоре за словом в карман не лезли.

А совсем другая Калифорния жила вокруг этого дворянского островка. Индейцы миссии, вакеро, метисы, слуги. Они подавали, седлали, пасли, таскали, готовили. На один расшитый кушак приходилось десятка два рабочих рук тут, и никто их не замечал.

Подавали местное вино и «бренди». Я попробовал этот бренди и мысленно вздохнул. Даже до стандартов коньяка VSOP не дотягивает. Впрочем, для пунша и для расчётов с индейцами пойдёт.

Играли гитара и скрипка, танцевали здешний танец «фанданго». Музыка начинается бойко, потом всё медленнее и томнее, пара сходится ближе и ближе, и вдруг всё замирает, кавалер и дама стоят друг против друга, а зала не дышит. Старики и старухи подпевали и следили за танцем так, будто на кону стояли их собственные сердца.