Кабальеро

Глава 11

Мы подошли к искомому заливу на исходе дня. «Юнона» шла впереди. Испанцы уже знали Хвостова в лицо, вот пусть он первым и объясняет, что за второй русский парус тащится следом. А я торчал на баке «Елисаветы» и, честно сказать, волновался, как пацан перед первым свиданием.

Смешно, конечно. В той жизни я объездил полмира. Бангкок, Макао, Гонконг, вся Азия вдоль и поперёк. А вот в Штаты так и не попал. С моей биографией американская виза светила мне разве что после второго пришествия, и то при хорошем адвокате и ходатайстве кого-то из всадников Апокалипсиса. Теперь ни виз, ни Штатов ещё не придумали, и я прибывал в Америку запросто, без паспортного контроля и таможенного досмотра. Кто бы мне рассказал про это в Пномпене.

Берег выглядел неприветливо с океана. Тёмные высокие мысы, голые песчаные холмы за ними, клочья тумана поверху. Прибой лупит в камень так, что пена взлетает выше мачты. Северный берег повыше и весь в крупном лесе, южный более пологий и лысый. В самом проходе океанская зыбь сшибалась со встречным течением. Начался прилив, вода пёрла в ворота, как в прорванную плотину, «Елисавету» подхватило и потащило внутрь. Так что, хочешь, не хочешь, а мы вломились в территориальные воды Испанской Империи. Лейтенант Сукин сам встал к рулю и командовал, а команда носилась как угорелая. С таким приливом можно было запросто налететь на камни. А вот я попивал пунш, курил и угорал над этой суетой. Ай да течение! Полезная штука, очень полезная!

А потом мы оказались в заливе, и все ахнули от изумления. Огромная, просто гигантская бухта расстилалась перед нами, и ей не было видно конца. И всё совершенно дикое, лишь туман, чайки, далёкие покрытые зеленью берега. Когда-нибудь здесь будет висеть самый знаменитый мост Америки. Красный мост из каждого второго голливудского фильма. Ну а пока тут не было даже приличного забора.

Вдруг до нас донёсся пушечный выстрел. Оказалось, на оконечности южного мыса на бурой круче находилась испанская батарея. В лучах солнца сверкнула оружейная бронза, крохотные фигурки суетились возле пушек, а офицер орал в рупор, выясняя, кто мы и откуда. Хвостов проорал ответ с «Юноны», и нас пропустили.

На всякий случай я рассмотрел батарею в трубу. Пять медных пушек, на глаз двенадцатифунтовые, брустверы оплыли от дождей. Грозное оружие… для байдарки. Против военного корабля это декорация к опере, а не батарея.

Затем нам открылось и испанское поселение. Сука! И это всё?

— Ну и где город? — невольно спросил я вслух. — Где Сан-Франциско?

Города не было. Глинобитный четырёхугольник с глухими стенами торчал на голом холме за песчаными дюнами, ни единого окна наружу, и одни ворота на всю крепость. За стеной виднелись крыши одноэтажных домишек. Дальше маячила колокольня миссии за пастбищами. Между ними тянулась пыльная дорога, а скот бродил по холмам без всякого пастуха, и его было больше, чем людей во всей округе. Всё! Конец списка достопримечательностей.

А я-то уже раскатал губу! Думал, что увижу хоть зачаток настоящего города после года среди скал, елей и копчёной рыбы. Ну там, набережную, склады, кабаки, игорные дома, бордели… Да хотя бы вывески, живых людей в человеческой одежде. Ага, щас! Военная ферма при монастыре, вот что это было. Я поспешил лет на тридцать до настоящего Сан-Франциско и на полтора века — до небоскрёбов. Обидно, чёрт побери!

В общем, место отличное, а охраны нет. Залив, в котором поместится весь флот России и всех европейских стран. Якорные стоянки на любой вкус. Лес, вода, земля, дармовое мясо ходит своим ходом по холмам. И всё это богатство охраняют четыре десятка солдат при оплывшей батарее да монахи с индейцами. Слабый хозяин при жирном наследстве. Я видел много таких в девяностые. Плохо они кончили. Плохо.

Шлюпка тем временем вернулась от «Юноны». Хвостов доложился испанцам честь по чести, представил нас вторым судном кругосветной экспедиции, с учёными и русскими, вызволенными из плена. Молодец, всё сделал, как уговорено. Осталось не испортить.

Нельзя было просто встать на рейд и сидеть тихо. Вход в испанские гавани запрещён иностранным кораблям, и чем скромнее мы будем себя вести, тем быстрее нас начнут спрашивать, кто такие и что вынюхиваем. Оправдываться? Ну, уж нет. Я разучился оправдываться ещё в девяносто третьем! Значит, будем устраивать представление.

В первую шлюпку я посадил учёных, Ефимку и Черныша. Я велел нашим учёным немцам нацепить очки и сделать самые умные физиономии, на какие они способны, Ефимке выдал цилиндр и наказал держать голову так, будто он родился в нём. Черныш уселся на носу шлюпки и сам, без всяких указаний, изобразил хорошего пёсика. Пусть испанцы гадают с берега, что за цирк к ним приплыл и сколько стоит билет. Сам я надел парадный мундир со всем блеском, какой пережил два океана.

Молодой офицер с десятком солдат ждал нас на берегу. Солдаты выглядели затёрто, мундиры выгорели до цвета здешней травы, зато офицер держал спину, как на королевском смотру. Я первым сошёл на песок и не торопясь оглядел встречающих, будто опоздавшую обслугу.

Офицер выпалил длинную фразу по-испански и красиво раскланялся. Само собой, я не понял из всей этой тирады ни слова. По-русски он, понятное дело, тоже ни бельмеса, а французского, похоже, здешние гарнизонные командиры не проходили. Приплыли!

Тут нас выручил Лангсдорф. Он медленно, с расстановкой заговорил по-португальски, офицер закивал, и, в конце концов, они кое-как поняли друг друга. Выждав паузу, я небрежно бросил:

— Граф Толстой, участник кругосветной экспедиции, догонял «Неву».

Лангсдорф перевёл. Офицер глянул на меня с уважением после слова «конт», козырнул, солдаты подобрались. Титул работал тут не хуже государственной печати, на каком языке ни произноси. Офицер всё же промямлил что-то про запрет входа для иностранных судов. А я и бровью не повёл:

— А мы, любезный, в вашу гавань и не заходили. Нас течением занесло. Сами видели, какая у вас тут вода в воротах. Против неё никакой парус не сдюжит.

Лангсдорф перевёл это, не моргнув глазом. Офицер посмотрел на пролив, где прилив как раз доламывал зыбь, потом на меня и не стал спорить. Все знали течение здесь, а с графьями предпочитали не связываться. А Черныш подошёл к испанцу, обнюхал ботфорт и завилял хвостом. Считаю, дипломатические отношения были установлены.

Багаж, Савву и Ивана свезли следующими рейсами. На рыжую Саввину бородищу и на Ивана, которого ещё пошатывало от слабости, офицер посмотрел с явным подозрением. Этих двоих отродясь не было в судовой роли. Пресекая вопрос, я поднял ладонь: