Кабальеро

Глава 9

Савва Рыжий, в документах записанный как Савелий, сын Петров с говорящей фамилией Пороховщиков, просто потрясал своим навыком приспосабливаться. Только вчера он трясся в лодке и плакал, а сегодня уже вписался в судовую команду, будто жил с нами уже годы.

На другой день он уже знал, когда к кому на камбузе подкатить за добавкой, у кого просить иголку и где сушить одежду на «Елисавете». За вечер он перешил выпрошенную рубаху, подсобил пушкарям с картузами, а в обед уже травил матросам байки про жизнь у хайда. На него быстро перестали коситься — стали звать Рыжим безо всякой задней мысли. Я таких проныр ценил ещё с девяностых дороже иных спецов: они находили все точки, нужных людей и кабак за неделю в чужом городе, где нальют в долг.

В первое же утро я расспросил его про якутатский порох. Савва отвечал обстоятельно, с удовольствием истосковавшегося по своему делу мастера. Подмоченный порох восстановить можно, на заводе такое делали, но сильно зависит от того, как именно тот подмок: если просто внутрь попало немного воды, это не очень страшно! А вот если вода вымыла ямчугу и унесла, тогда сложнее…

— А как понять?

— По весу. Если подсушенный порох весит почти как раньше, то всё в порядке.

Я вспомнил, как Архипыч подсушивал порох малыми партиями, тщательно выверяя вес. Выходило, что запас скорее жив, но Савва тут же пояснил что его порох выйдет похуже заводского: для ружей он сгодится, а из пушек можно будет бить ослабленным зарядом, а вот полным или усиленным — уже опасно.

— Ну, хоть так! — решил я. Когда на всю колонию всего одиннадцать бочонков, особо привередничать не приходиться.

Затем учёные взяли Савву в оборот как невольного этнографа. Тилезиус разложил перед ним наброски, и Рыжий тыкал пальцем и без запинки пояснял: тут тлинкиты, там хайда. У хайда мореходные лодки, для открытой воды, не то, что у соседей. Он называл плетёные кедровые накидки и шляпы по-местному, читал узоры по родам, и дважды поправил рисунки Тилезиуса, вызвав у того смесь восторга и бешенства. Горнер строчил в тетрадь, Лангсдорф лез с травами и кореньями, а я слушал вполуха, глядя, как Савва наворачивает нашу еду. Он обрадовался хлебу с квасом как родным, а вот соль забраковал.

— Сразу видно, что морская она у вас, потому как горькая! А вот Ваня, товарищ мой по плену, научился горечь совсем убирать. Потому его на юг и купили…

Разговор свернул на Ивана. Второй пленник оказался полной противоположностью Саввы. Иванов Иван, сын Иванов. Имя стёртое, внешность для этих мест — тоже типичная. Он наполовину татарин, на четверть башкир: ни волосом, ни кожей от индейцев не отличишь. Нелюдим, языков не учил, мигом растворялся в любой компании, словно надевал шапку-невидимку. Ведь так бы и сгинул мужик, если бы в нём не открылся сказочный дар гнать приятное пойло. Бражку ставил из чего угодно, ловко перегонял и настаивал на ягодах да травах. Затем приноровился убирать горечь из морской соли.

— Вот за эти два умения его и выкупили люди с далекого юга. Недавно совсем, только пара месяцев и прошла.

Савва не имел понятия, где живут покупатели. Его бывшие хозяева звали их то ли Максим, то ли Маским. Негусто! Но такая примета лучше, чем безадресное «русский мужик где-то на юге». Я не стал менять тактику, она себя оправдывала. Мы плывём на юг, швартуемся, расспрашиваем. Только я добавил два новых вопроса: «Где можно вкусную выпивку достать?» и «Кто торгует вкусной солью?»

Дни шли за днями, иногда задерживались ради охоты — морских бобров порой было очень много, но никаких следов пленника не обнаруживалось.

Порядок стоянок давно обкатался. Бухта, якорь, сорок байдарок веером по промысловым участкам. Учёные на берегу с тетрадями, я с толмачами у местных костров. Одна стоянка дала отличные шкуры и байку про белую соль где-то на восходе. Другая принесла новые изгибы на карту и слух про сладкую брагу на полудне. Слухи расползались в разные стороны, и меня это бесило всё сильнее. Иван оказался невидимкой даже в пересказах, чёрт бы его побрал. Самого мужика вспоминали смутно, зато охотно хвалили соль и выпивку. Только промысел и утешал: шкуры прибывали так густо, что Мезенцев завёл вторую учётную тетрадь. Задержки окупались.

Ученая братия устроила мне урок истории в широком зеркальном заливе, где горы отступили от берега.

— Сей залив почти полтора десятка лет тому назад открыл испанский капитан Хосе-Мария Нарваэс! — гордо сказал Лангсдорф.

— А годом позже сюда приплыли британцы под командой капитана Ванкувера! — дополнил Сукин.

Я усмехнулся, оглядев берег, где пока не было ничего, кроме кедров да тумана. Здесь, похоже, вырастет канадский Ванкувер. Испанец открыл первым, а город назовут в честь того, кто приплыл вторым.

— Надо же! Скоро уже Сиэтл будет, а следов нашего человека-невидимки нет, как нет! — бормотал я себе под нос.

След нашёлся, когда я почти перестал ждать. Мы наткнулись на род из племени сквомиш у южного берега. Выяснилось, что тут никто не понимает наречия тлинкитов, и Мезенцев остался без работы. Переговоры пошли по цепочке. Я говорил Савве, тот переводил на язык хайда, а один из сквомиш улавливал суть и передавал своим, так как бывал на северных торгах. Ответ полз обратно тем же маршрутом. Испорченный телефон в чистом виде. Индейцы сперва приняли Максима за имя и долго выясняли, чей это сын. Но старший часто закивал, тряся седой косой, стоило Савве выговорить Маским и помянуть выпивку с солью. Соседний народ. Племя масквим, род Лососей. Они живут неподалёку и с недавних пор приторговывают хорошим пойлом и вкусной солью.

— Ура, нашли! — заорал внутри меня молодой Фёдор Толстой. — Вперёд! Фигня осталась!

— Остаёмся и расспрашиваем. Надо разведать побольше! — осадил его старина Поплавский.

Старший победил, как водится. День перевалил за экватор, а соваться за пленником к ночи в чужое селение — затея дохлая. Мы посвятили вечер сквомиш, решив идти к масквим поутру, выспавшись и выведав на пиру всё, что удастся. Я велел готовить подарки и котёл.