Страница 75 из 110
Таким образом, к огромному разочарованию Елены и ее ловкого папеньки, я стал бывать у Захаревских всё реже и реже. При каждой новой встрече Елена всем своим видом показывала мне явную обиду – она чуть надменно поджимала нижнюю губу так, словно готова была вскоре заплакать. Выражение голубых глаз делалось отстраненным. Весь её вид говорил о том, что она крайне огорчена. Если бы во мне не проснулся некий цинизм и ничем не объяснимая жестокость, я бы мог её даже пожалеть. Но я, напротив, делал вид, что вовсе не понимаю причины внезапной смены её настроения. Я непринужденно шутил и весело рассказывал городские сплетни, а так же новости из столицы, чем временно снимал то напряжение, которое появлялось между нами. Мое искусственное оживление, как ни странно, действовало на Елену весьма благотворно. К середине вечера она вновь была весела, и глаза ее сияли, как и прежде. Прощались мы всегда по-дружески мило и даже немного нежно. Я забыл сказать, что, не смотря на мое долгое волокитство за Еленой, мы с ней еще не перешли той грани отношений, которая предшествует полной интимности. Иными словами, кроме рук мои губы не касались этой женщины нигде…
Я видел, что Елена была готова на большее. Каждый раз при прощании она вся поддавалась мне навстречу, в надежде на поцелуй в губы. Но я умышленно не допускал этого. Повторюсь, мне нравилось её мучить….»
– Стоп-стоп, Родион Николаевич, – фыркнул Махнев. – Чем дольше я узнаю вас, тем более понимаю, насколько мы с вами похожи. Во многих ваших рассуждениях мы с вами бывали просто-таки идентичны.
– Да уж, Родиоша, ну и хорошим же негодником ты был! – подтвердил и Макар.
– Господа-господа, но это ведь был только СОН. Новый сон. Не более. Хотя, признаюсь, что я и в реальной-то жизни мало чем отличался от того типа, каким я проявил себя в этом сне. А отличался я лишь потому, что был в прошлом воплощении несравненно беднее, нежели в этом, где я проснулся директором кадетского училища и владельцем небольшого, но стабильного дохода. Именно деньги и положение в обществе делали меня куда более циничным, нежели прежде.
– Ладно, это мы так. По-дружески тебя пожурили. Ты и в прежних своих историях проявлял интерес лишь к самым юным созданиям. Неразвитым нимфеткам. Что поделать – большинство мужчин разделят твои вкусы. На востоке культ молодости никого не смущает. Там, чем зеленее плод, тем он желаннее. И никакая мораль не может сломать эти традиции. Рассказывай дальше.
И Травин продолжил свой рассказ:
«…Я уходил от Захаревских всегда в приподнятом настроении, дав честное слово, что буду у них на следующий же день. Но вместо этого я исчезал на несколько дней, а иногда на целую неделю. Вы спросите меня, что я делал в эти дни? А я пускался во все тяжкие. Помимо Захаревских в нашем городе было еще несколько достойных семейств, где зрели девицы на выданье. И, увы, все они, как и Елена, казались мне уже перезревшими. Я понимаю, что все, что сейчас рассказываю, выглядит весьма цинично, но я не мог уговорить себя, влюбиться в немолодую девицу.
Нет, не подумайте, что я только и делал, что шлялся по светским вечеринкам, балам и раутам. Все-таки я был весьма уважаемым господином. И моя должность не располагала к пустому времяпровождению. Я довольно много занимался подготовкой к занятиям и составлением учебных планов. Одновременно с этим я писал одну научную работу. Но, даже при всей этой занятости, я позволял себе пару раз в неделю навещать несколько весьма приличных семейств, где томились потенциальные невесты.
Знаете, когда мужчина не женат, то в свете найдется множество кумушек, которые будут регулярно мыть ему кости, если он будет слишком явно избегать дамского общества. Уж они-то непременно нареку тебя сычом, скаредом, женоненавистником, или еще хуже – посчитают тебя приверженцем однополой любви. Словом, дабы избежать всех этих нареканий, я тщательно делал вид, что нахожусь в активном поиске будущей жены. Но при всём этом, к своему огромному удовлетворению, я чувствовал себя в том весьма выгодном общественном и имущественном положении, когда мужчина имеет право выбирать. Причем, выбор этот был весьма тщательным. Я вел себя на рынке невест, словно капризный маленький дворянчик в магазине дорогих игрушек. Я торговался над каждой мелочью, и это доставляло мне неописуемое наслаждение.
Итак, вернемся к Елене. Как не вспомнить гениального ловеласа и по совместительству великого поэта всея Руси: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…»
И эта древняя как мир наука внезапно сработала на несчастной Захаревской. Моя непринужденная, легкая и слишком необязательная манера общения, вместо охлаждения, вызвала в ней глубокую любовь ко мне и совсем нешуточную страсть. Представьте себе, господа, эта самая Елена опустилась до того, что начала писать мне письма. Она посылала мне их с горничной. Сначала это были легкие записки, в которых она укоряла меня в необязательности. Иногда шутила и пыталась казаться ненавязчивой. Но потом письма стали длиннее. И в них, к моему ужасу, она пыталась излить мне свою душу. Пошли и явные намеки на то, что она жестоко влюблена в меня. Да, господа, новоявленная Татьяна Ларина писала Онегину письмо. Только в нашем случае это было не единственное письмо. Писем было слишком много. Она просто-таки закидала меня своими длинными и душещипательными эпистолами. Дошло до того, что я перестал их читать и, сразу же после получения, комкал и отправлял в корзину. Забыл сказать, что к этому времени я и вовсе перестал бывать у Захаревских. Теперь я попросту презирал Елену не только за ее возраст, но и за неподобающую девице слабость. За её неприличное, как мне казалось, поведение. За её такое некрасивое и окончательное падение в моих глазах.
Её отцу, видимо, стало вполне очевидным душевное состояние дочери, и он решил нанести мне свой визит. Надобно сказать, что он пару раз пытался найти меня дома, но не застал – я был в деловых поездках. Тогда он разыскал меня прямо на службе. Мой помощник доложил однажды о его визите. Когда Антон Петрович зашел ко мне в кабинет и увидел меня в мундире при эполетах и в строгой обстановке кадетского училища, он сильно оробел. Руки у старика затряслись. И он, присев на диван, отчего-то разрыдался. Я принес ему стакан воды и с участливым видом спросил о предмете его печали. Захаревский не стал запираться и выложил мне всё начистоту:
– Моя дочь слишком страдает, – признался он.
– Помилуйте, а что с ней произошло?
– Ах, Родион Николаевич, вы будто и не знаете.
– Ровным счетом не понимаю, о чём это вы.