Страница 73 из 110
– Вполне вероятно, – кивнул Травин. – С той лишь разницей, что там мы спим еще крепче.
– Да, те сны крепче и длиннее. И всего лишь.
– Ох, и мудрёные речи вы тут ведёте, други мои. Но даже я начал вас понимать, – встрял Булкин.
– Ладно, я на время оставлю наши философствования. Я просто хотел сказать о том, что каждый сон вполне реален, пока он длиться. И то же самое мы можем предположить и о самой жизни. Она реальна, пока длится.
«… Так вот, повторюсь, в этом сне я работал директором. Кадетское училище, под моим преданным и неусыпным руководством, весьма процветало, о чем свидетельствовали несколько грамот и похвальных листов, висевших на стене моего кабинета, в золоченых рамках. Исправно шел учебный процесс. Преподавательский состав тоже оказался весьма серьезным и внушительным. Лекции и практические занятия велись согласно учебному плану. Я и сам преподавал в старших классах литературу и русскую словесность. Словом, в этом СНЕ я был весьма успешным государственным чиновником. Да, как я упомянул ранее, я был владельцем дорогих меблированных комнат на Петровском проспекте. Так называлась одна из главных улочек в том, городе, где я проживал.
И как это часто бывает во сне, всю ту данность, которую являл собой новый сон, я воспринимал ровно так, будто иной у меня и быть никогда не могло. Верите, у меня в этой жизни был целый альбом с воспоминаниями о юности. Там были портреты моих родителей, нарисованные от руки знакомым художником. Я знал его еще с юности. В альбоме этом были начертаны чудные четверостишья моих однокашников по университету. Тут же хранились славные виньетки с образами некогда знакомых дам, несколько ленточек от чьих-то золотистых кос и, как водится, амурные воспоминания, связанные с ними. В этом альбоме прятался даже темный локон от одной, влюбленной в меня барышни, в которую и я был некогда безумно влюблен. Я даже знал причину нашего расставания – то была воля её строгих родителей. Её отдали замуж по предварительному сговору, за нелюбимого и слишком старого мужлана. Так ли это было на самом деле, мне не ведомо. Но, глядя на этот локон среди страниц старого альбома, я с грустью вспоминал ее, затуманенный временем образ. Кажется, мою несостоявшуюся любовь звали Варенькой или Оленькой – я точно и не помню. То есть, господа, к моменту моего появления в этой новой и короткой жизни, у меня был целый багаж воспоминаний и небольшой амурный опыт.
Надо бы отметить, что в этой жизни я не был столь испорчен, как в предыдущей. И опыт мой был гораздо целомудренней. И все же, помимо юношеской любви, у меня, как оказалось, было пару столичных романов, когда я будучи еще студентом, умудрился увлечься двумя замужними дамами и стать их тайным любовником. Несколько раз я посещал дома терпимости. И имел продолжительную связь с одной из высокооплачиваемых кокоток. К счастью, сия авантюра закончилась для меня без видимых последствий, тех последствий, о чем с безысходностью сожалеют множественные пациенты венерических клиник.
Итак, я имел довольно неплохую квартиру, занимавшую почти весь первый этаж старого купеческого дома. В моей квартире оказался приличный дымоход, ладные печи и пара каминов. Зимой у меня было всегда сухо и тепло. И обеды подавались весьма себе недурственные. Поваром у меня служил старый француз. Помимо повара был дворник, он же выполнял услуги кучера, и две горничные. Горничных я нанял в летах, ибо смолоду имел от отца строгое назидание, не искать половых связей с прислугой. Батюшка мой, насколько я знал, сам обремизился на этом поприще. В молодости он имел неосторожность, сойтись с хорошенькой горничной. И эта горничная родила моему папеньке дочку, о чем впоследствии узнала моя маман. На этой почве у них с матушкой был сильный скандал, переросший в годы временного охлаждения. А батюшка мой пожизненно содержал и свою внебрачную дочь, и её маменьку. Наученный своим горьким житейским опытом, отец потребовал от меня всегда нанимать на службу непривлекательных и возрастных горничных. Но, что-то я отвлекся…
В общем, как вы догадались, господа, в этой новой жизни я оказался весьма обеспеченным и всеми уважаемым джентльменом, но еще не женатым. И пусть я не был богат, как Ротшильд, но в своей среде я слыл весьма ценным женихом, на которого велась определенная охота всякого рода сводней и свах. Не было недели, чтобы меня не одолевали странные посетительницы, предлагающие устроить мою личную жизнь. Но я чаще отшучивался и отмахивался от них, словно от роя назойливых мух…»
Травин очаровательно улыбнулся и сел на стуле намного свободней, чем прежде. В его лице появилась некая уверенность и непринужденность. И даже глаза его засветились иначе. Махневу показалось, что тихий и вечно робкий учитель словесности похорошел прямо на глазах.
«…Поймите, господа, мне было уже около тридцати. И я был весьма искушен в своем восприятии женской красоты. О, при всём невеликом опыте, я всё же имел свои, весьма требовательные взгляды на женскую внешность. И решающим преимуществом среди всех дамских достоинствах в моих поистине гурманских изысканиях являла собой только ранняя и целомудренная юность. Непорочная свежесть. Девственность!
О, я мечтал, заполучить себе в супруги совсем юное и неискушенное создание. Я был настолько дерзок, что когда мне предлагали двадцатилетнюю девушку, я находил ее старой. Представьте себе, каков наглец!
Однажды мне сосватали дочь нашего городского медика. Нас свели на одном из светских вечеров. О, это была весьма красивая и белокожая девица. У нее были прекрасные русые локоны, голубые глаза и тонкая талия. За ней волочились все местные джентльмены. Но она, представьте себе, обратила внимание только на меня. Я читал это в её глазах. Она смотрела на меня ровно так, как смотрят лишь влюбленные женщины. А надо бы сказать, что в этом СНЕ я имел весьма привлекательную наружность. Я был вполне себе самим собою. Прежним. Если не считать нескольких штрихов: нос мой был чуточку прямее, чем нынешний, глаза смелее, а рост выше. Да и плечи чуть шире, чем сейчас. И волосы на голове казались гуще…»
После этих слов Травин добродушно рассмеялся.