Флорентийская блудница [СИ

– Рано утром, как обычно, я встал на рассвете, пока весь дом еще спал, и прошел в спальню к моей возлюбленной. Я уже не мог обходиться без лицезрения её спящей. И каково же было мое удивление – спальня Лучианы оказалась пуста. Отсутствовали в ней и некоторые мои подарки – ее роскошные платья, рулоны тканей и дорогие украшения.

– Вот как? Она всё-таки обокрала тебя?

– Я не сказал бы, что так. Кое-какие её вещи в шкафу все-таки остались. Было видно, что собиралась она впопыхах. Когда я проверил все комоды и сундуки, то убедился, что она не успела забрать с собою все украшения и ткани. Да и не это интересовало меня тогда. Я сидел в ее пустой спальне в таком ужасном потрясении, что мне казалось, что от горя на меня рухнут небеса.

– А её отец?

– Вот и я рассуждал так же. Я поспешил на Рыночную площадь, к его лавке. Пока я ехал туда, я лелеял надежду на то, что сейчас она меня встретит там, за лавкой с овощами. Но, увы, её там тоже не оказалось. Отец даже не знал, где она. Она не заезжала к нему. Долгие минуты, дни и недели я всё ждал ее возвращения, но ее всё не было и не было. Я обошел все окрестности. Я расспрашивал о ней у случайных путников на Тосканских дорогах. Я останавливал все проезжающие экипажи. Но ее никто не видел. Она исчезла так, будто канула в воду.

– Сколько же мучений доставила тебе эта девка.

– Ты прав, мой друг. В те дни я почти ничего не ел. Я сильно исхудал. И уже тогда начал кашлять. У меня ночами был сильный жар. Я вызывал лекаря. Он мне сказал, что я подхватил где-то лихорадку. Когда мне стало немного легче, я нанял сыщика, чтобы он попытался разузнать хоть что-то о моей сбежавшей возлюбленной.

– И что же он?

– Сыщику удалось добыть противоречивые сведения. Он говорил, что Лучиану Росси видели с каким-то юным неаполитанцем. Кто-то сообщил о том, что встречали ее с чернокожим мавром. А потом мне донесли, что любовались её плясками с цыганским табором на Пьяцца дель Дуомо и на Площади Синьории.

– Неужто она связалась с цыганами?

– Мне до сих пор это неведомо. Я верил и не верил в эти сказки. Потом сыщик сообщил о том, что она бывает на Чертовой горе и вместе с бродягами и пьяницами участвует в тайных вакханалиях.

– Вот в это я готов поверить. Не смотря на противодействие властей города и церкви, там до сих пор собираются дикие язычники для своих оргий. И никто не может найти на них управу. И знаешь, почему.

– Почему?

– Говорят, что на этих мистериях, помимо бродяг и безумствующих менад, в оргиях принимают участие даже знатные горожане с титулами и должностями.

– Я всегда знал, что в высших кругах порока еще больше, чем среди бедняков.

– Это точно. А что было дальше?

– Дальше? Я ждал ее возвращения несколько месяцев, не зная как приступить к работе. Мне нужно было что-то решать с моей скульптурой, либо заниматься прочими заказами. Потому что деньги мои были на исходе. Я был уже всем должен. И вот я собрался с мыслями и наконец-то приступил к работе. Я понимал, что не имею права раскисать. Мне это плохо давалось. Каждый шаг я делал с огромным трудом. Я проклинал себя за то, что вообще связался с этой скульптурой. Я не знал, как ваять мне ее, не имея пред собою оригинала. И тогда я решил высекать Лучиану по памяти. Однажды ранним утром я разложил пред собою все инструменты и приступил к работе. Но после первых же ударов по камню, я тут же нелепо поранил палец. Резец не слушался меня, и я не мог отсечь ни единого куска от этого белого и погибельного для меня монолита. В досаде я раскидал все инструменты и ушел спать. Я лег в спальне своей пропавшей возлюбленной, на её широкую кровать и зарылся головой в её подушках. Её вещи до сих пор хранили ее телесный аромат. И в этой комнате, как мне казалось, до сих пор витал ее бунтарский дух. Я накрылся с головой ее простынями и в слезах попытался отречься от всего земного. Тогда мне хотелось лишь одного – скорее умереть, чтобы сердце остановилось и перестало болеть от нестерпимой тоски.

В полночь я проснулся. Мне показалось, будто кто-то похлопал меня по спине, призывая к пробуждению. Я вышел на террасу. И просто обомлел – лунный свет заливал камень одним мерцающим потоком, и сам камень светился изнутри так, что предо мною появилась Лучиана. Она была отлита из камня так, словно была живая – из плоти и крови. И на лице ее сияла божественная улыбка. Казалось, что сама природа или лунный свет уже отсекли от мрамора всё ненужное, явив этому миру готовую скульптуру. Она была уже готова, понимаешь, Марио, готова…

Но, когда я подошел ближе, то увидел, что это был оптический обман. Скульптура не была готова. Но отныне я видел ее контуры так, словно вместо мрамора предо мною был лишь кусок стекла. Я тут же взял свой резец и стал потихоньку откалывать лишнее. За одну лишь ночь, работая до самого рассвета, я успел изваять голову и начало плеч прекрасной Лучианы. Ее волосы, прекрасные завитки золотистых волос, выглядели словно живые. И когда на небосводе появились первые лучи зари, они заиграли на нем, словно живые. А я, с благоговением глядя на творение своих рук, ушел снова спать.

Теперь я даже не помышлял более о дневной работе. Я знал, внутренне чувствовал, что божий день не принимает моей статуи. Что этой работе покровительствуют совсем иные силы. Во вторую ночь я уже слышал их и даже видел. Пока я работал с резцами и скарпелями, вокруг себя я слышал чарующие звуки. Мне казалось, что так может петь лишь сама луна. О, Марио, какие же это были голоса. Так поют только ангелы. Я слушал эти мелодии и плакал от такой тоски и счастья, каких я никогда не ведал в своей короткой жизни. Это было похоже на божественный экстаз. Ни одна работа в моей жизни не вызвала у меня столько покаяния и благоговейных слез. Я смеялся и рыдал – одновременно. А мои руки ваяли богиню. И творение мое получалось настолько совершенным, что я отходил в сторону и с немым восторгом любовался тем, что выходило из-под моего резца. Это было истинное чудо. Мрамор поддавался мне так, словно это был вовсе не мрамор, я мягкий воск. Он не крошился, он плавился в моих руках. Лунный свет помогал мне. Он был настолько ярок, каким бывает лишь свет дня, но его белизна и сила сами собой ткали нежный узор моей статуи. И ни одна линия не была в ней лишней. И ни разу не ошибся мой резец. Порой я боялся даже дышать. Кто-то неведомый, будто водил моими руками. Ибо некоторые движения резца были вовсе непривычны мне, а получалось всё идеально. И эта музыка, льющаяся с неба! Она была поистине божественна.