Флорентийская блудница [СИ

Глава 5

Джулиано сходил на кухню и принес бутылку вина и тарелку с виноградом и смоквой.

– Винограду я нарвал на заброшенном винограднике. Там, возле рощи, есть бесхозная лоза. Я и раньше собирал там виноград. Попробуй, он хороший. И смоквы свежие. На той стороне сада у меня есть три фиговых дерева. Есть еще ячменные лепешки, но они зачерствели.

– О, не хлопочи, мой друг. Я совсем недавно из-за стола. Я только вина и выпью.

Тяжело булькнуло бордовое вино. Друзья с наслаждением отпили по глотку.

– Это прошлогоднее Кьянти. Прекрасный букет.

– Да, вино у тебя было всегда самое лучшее.

В ответ Джулиано лишь вздохнул. Когда кубки были опустошены, мастер начал рассказывать.

– Марио, дорогой мой Марио Бруно, я никому не рассказывал всё то, что произошло со мной за эти полтора года. Если бы я до конца открылся перед кем-то, то меня бы приняли за душевнобольного и заточили в башню, где томятся все свихнувшиеся граждане этого города. А если бы я исповедовался в храме божьем, то мною бы заинтересовались церковники. Уж они-то вынесли бы правильный вердикт. Поверь, уж они-то бы точно определили, что дело моё нечисто. И что за этот год моя душа не раз побывала в лапах самого Диавола.

– Да, что ты! – Марио отпрянул. – Друг мой, ты всегда был очень нервен и впечатлителен. И я готов отнести эти волнения лишь на счёт твоей одухотворенной и тонкой натуры. Не более. Такова природа твоего духа. И всё.

– Ха! – рассмеялся Джулиано. – Если бы я имел лишь душевное расстройство, тогда мне было бы легче и спокойнее. Тогда я бы позвал лекарей. А кого было звать мне? Священников? С ними шутки плохи. Инквизиции давно нет, а гарью на площадях до сих пор пахнет… – мастер немного помолчал. – Condemno!

[13]

[Condemno – осуждаю. (лат.)]

– будет их приговор. Ты, верно, успел обратить внимание на тот самый постамент. Что ты на нём увидел?

– Он был пуст.

– Ну вот, – глаза Джулиано горели лихорадочным огнем. – Значит, ты тоже это видишь?

– Что вижу?

– Пустоту?

– А что там должно быть?

– Марио, на этом постаменте находилась статуя. Статуя Лучианы. Я изваял её.

– Так, где же она?

– Вот и ты задаешь мне этот же вопрос.

Джулиано вскочил с места и нервно заходил по террасе.

– Твой вопрос и есть самое лучшее доказательство моего душевного здоровья. Моё «психо» в порядке. Хотя, это весьма условно. Я давно уже болен. Но болен не рассудком.

– Ты говоришь, что изваял статую… Так, может, ты её продал? Или перенес в иное место?

– Я не трогал её, – Джулиано вновь сел на скамью и опустил голову. – Если ты помнишь, мы расстались с тобой именно в тот день, когда я впервые познал ветреный характер Лучианы.

– Да, я что-то припоминаю… Ты жаловался мне на то, что эта девица не желала тебе долго позировать.

– Долго? – мастер хмыкнул. – Да, она не желала позировать мне ни минуты.

– Да, отчего же? Ты говорил, что купил ей много дорогих нарядов.

– Да, купил. Это было только начало, – усмехнулся мастер. – Потом я покупал ей кучу других вещей, украшений и безделушек.

– Но, как это было неразумно, настолько баловать женщину.

– О каком разуме ты говоришь? Я смотрел на нее, словно очарованный. Она с первых минут околдовала меня. Я полюбил её, Марио, настолько глубоко, что без неё мне было трудно даже дышать.

– А что же она?

– О, это было мое проклятие. Чем сильнее, я влюблялся в нее, тем коварнее и ожесточеннее она становилась. Я целовал ей руки, а она отворачивалась от меня, словно от прокаженного и смеялась над моими попытками понравиться ей. В свои неполные шестнадцать эта девица вела себя так, словно была опытной обольстительницей. Иным гетерам до неё ой как далеко.

– О господи, да что же такого необычного она делала?

– Да, в том-то и дело, что ничего! Она была настолько естественная и непринужденна в поведении, сколь бывает естественна сама природа. Она порою даже не кокетничала предо мной. В ней не было ровно никакого женского жеманства. Она не желала произвести на меня никакого благоприятного впечатления. И, не смотря на то, что я купил ей множество нарядов, она иногда их вовсе не носила, а ходила в одном лишь стареньком платье, с нечесаными волосами. Она вовсе не стремилась мне нравиться. Но я отчего-то с радостью бежал выполнять любую её прихоть. Бежал, позабыв о собственной чести и достоинстве семьи Конте. Как только она поняла, что я влюблен до беспамятства и зависим от неё, она уже не просила меня о чём-то, она уже приказывала. Казалось, что ей просто нравится, бездумно тратить мои деньги. Порой мы приходили в лавки, где торговали лучшими флорентийскими и венецианскими тканями и кружевом, и она, даже не посмотрев на них, не приложив их к себе перед зеркалом, просто шла и, тыкая пальчиком в штабеля рулонов, говорила: мне это, это и это… А когда ей доставляли их домой, она бросала бесценные отрезы по углам комнаты, даже ни разу не взглянув на свои покупки.

В моем доме она облюбовала себе самую большую спальню и велела оклеить в ней стены самым роскошным гобеленом. Такие стены я видел лишь однажды, на приеме в доме Медичи. Я заказал ей самую дорогую мебель, какую можно только сыскать во всей Флоренции. Ее кровать с бархатным балдахином начиналась от самых дверей и заканчивалась почти на середине комнаты. Она стоила немыслимых денег. На таких кроватях спят сами королевы.

– Да, мой друг. Твоя история печальна, но вполне типична, – констатировал Марио. – Так довольно часто ведут себя влюбленные мужчины.

– О нет, у каждого дамского угодника иногда происходит хотя бы временное отрезвление. У меня же его вовсе не было. После нарядов я стал скупать драгоценности. Сначала ей это было весьма по нраву. Я покупал ей сапфировые и рубиновые ожерелья, бусы из лучшего жемчуга, изумруды чистейшей воды и много золота. Когда мне не хватало денег, я брал их в долг под расписку у Медичи. А она? Она, надевала их лишь раз, а после кидала в комнате, куда попало. Я до сих пор не понимаю, отчего она так делала. По глупости ли, и беспечности, или же ее душа была настолько испорчена, что готова была всё обесценить. Все то, что я делал для нее. Я находил ей самые лучшие духи и благовония. Потом пошли экипажи. Я раздобыл для неё роскошную карету и тройку арабских скакунов.

– Господи, ты точно лишился рассудка.

– Нет, тебе рано говорить мне об этом. Слушай дальше. А дальше было вот что. Я умолял ее хоть об одном поцелуе. Но она мне его не давала.

– Ах, коварная!