Страница 26 из 37
23 глава
Маша
Слухи стихают на удивление быстро. Костян ходит теперь тише воды, ниже травы, а его прихлебатели предпочитают лишний раз не упоминать при мне ту историю — видно, стыдно даже им. Дни снова становятся такими, какими были в начале лета: жаркими, длинными, наполненными самой обычной деревенской суетой — грядки, куры, вода, стирка, редкие вылазки на речку по вечерам.
Но мир, как назло, обожает подкидывать сюрпризы именно тогда, когда кажется, что самое страшное уже позади.
Мама узнает не от Костяна и не от деревенских сплетниц…
Это случается в четверг, обычный, ничем не примечательный день. С утра парит, к обеду небо начинает наливаться той особой густой синевой, которая обещает вечернюю грозу. Мама уходит в сельсовет пораньше — какая-то срочная отчетность по итогам квартала, — а я, закончив со своими грядками, перелезаю через плетень к тете Вале помочь с закруткой: у нее в это лето небывалый урожай огурцов, банки не успевает закатывать.
Мы работаем до самого вечера — я мою банки, тетя Валя колдует над рассолом, а Рома с Глебом таскают воду и дрова для летней печки, то и дело устраивая нам небольшое представление: то Рома роняет ведро себе на ногу и театрально воет, то Глеб делает вид, что вообще ничего не заметил, чем доводит его до белого каления. Мы смеемся, время летит незаметно.
К вечеру, когда самая тяжелая работа сделана, а тетя Валя уходит в дом накрывать на стол, мы наконец позволяем себе выдохнуть. Я забираюсь на скамейку под старой яблоней — той самой, где меньше месяца назад Глеб и Рома предлагали мне свое дурацкое, наглое, безнадежно затягивающее «без обязательств», — и Рома тут же плюхается рядом, притягивает меня к себе на колени, будто это самое естественное дело на свете.
— Тяжелый день, — вздыхает он, утыкаясь носом мне в макушку. — Меня в жизни столько банок не пугало, сколько же у тети Вали огурцов за одно лето…
— Скажи спасибо, что не сама банка на тебя напала, — фыркаю я, устраиваясь поудобнее.
Глеб подходит с другой стороны, садится рядом на траву, вытягивает длинные ноги, и его рука ложится мне на щиколотку — тепло, привычно, без тени той настороженности, что была в начале лета. Мы сидим втроем в золотистом вечернем свете, болтаем какую-то ерунду, и я думаю, что вот оно, счастье, — простое, домашнее, никому не мешающее.
И именно в этот момент, когда Глеб наклоняется и легко, почти невесомо целует меня в висок, а я смеюсь чему-то, что сказал Рома, скрипит калитка.
Мама возвращается из сельсовета раньше обычного, и заходит во двор тети Вали, чтобы позвать меня, вероятно…
Она видит нас в тот самый момент, когда Глеб еще не успел отстраниться, а я все еще сижу на коленях у Ромы, обхватив его за шею.
Немая сцена длится, кажется, целую вечность. Я вижу, как у мамы медленно расширяются глаза, как она переводит взгляд с одного на другого, будто пересчитывая, сколько же мужчин рядом с ее единственной дочерью, и как это число никак не сходится с ее представлениями о приличиях.
— Маша, — говорит она наконец. Очень тихо. Очень страшно… гораздо страшнее, чем если бы она закричала во весь голос на всю деревню. — Домой. Живо.
Я сползаю с колен Ромы так резко, что чуть не падаю, бормочу что-то невнятное тете Вале, выскочившей на крыльцо на шум, и иду за мамой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мама идет впереди, не оборачиваясь, с прямой, будто натянутой, спиной…
Мне хочется провалиться сквозь землю прямо тут, посреди дороги.
Дома она заходит на кухню, ставит на стол сумку, потом садится и складывает руки перед собой на столешнице. И я впервые в жизни вижу, как у нее дрожат пальцы, у нее, всегда такой собранной и уверенной, что даже мужики за столом сами поправляют локти в ее присутствии…
— Объясни мне, — говорит она наконец, глядя куда-то в стену за моей спиной, будто ей проще смотреть куда угодно, только не на меня, — что я только что видела.
— Мам…
— Объясни мне.
— Они оба…
— Оба? — перебивает она, и голос у нее срывается на этом единственном слове, чего я не помню с самого детства, с тех давних пор, когда она вообще позволяла себе показывать слабость. — Маша, я видела двоих сразу. Одновременно. Это что вообще такое? Объясни мне, я правда хочу понять, что происходит с моей дочерью!
Я молчу, потому что все оправдания, которые я репетировала все это время на случай подобного разговора, застревают в горле, а врать ей — не могу, никогда не умела, даже в детстве, когда разбила мамину любимую чашку и пыталась свалить вину на кота…
— Я их люблю, — говорю я наконец. Тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза. — Обоих. И я знаю, что это звучит дико, что это не то, что можно объяснить логично, мам. Просто так получилось. Само собой. Я не выбирала специально влюбиться в двоих сразу, поверь, если бы могла выбрать что-то попроще, я бы выбрала…
— Так не вышло! — она вдруг вскакивает со стула так резко, что тот с грохотом падает назад, и я впервые вижу ее не строгой, не гневной, а по-настоящему испуганной, будто земля под ней тоже качнулась. — Так не бывает, Маша! Одна девушка — и двое мужчин сразу, это же… это же они над тобой издеваются, тешатся летом от скуки, а как уедут осенью — что с тобой станется? Позор на всю деревню и разбитое сердце!
— Они не тешатся, мам, послушай…
— Ты им веришь, потому что тебе восемнадцать, а они красивые, богатые и городские! — она почти кричит теперь, и в этом крике столько всего сразу — и любви, и старой, давно зажившей, но так и не переставшей ныть боли, — что я замираю, не смея больше перебивать. — Я тоже верила! Когда-то! Твоему отцу! Тоже думала — по-настоящему, навсегда! А он уехал в город на заработки и не вернулся, забыл, что у него тут дочь растет, забыл вообще все, что было между нами, будто и не было ничего!
Она замолкает так резко, будто сама испугалась того, что сказала лишнее, и отворачивается к темнеющему за окном двору, обхватив себя руками за плечи.
Я стою посреди кухни, оглушенная этим внезапным признанием — впервые за всю жизнь мама говорит со мной об отце так открыто, без привычных полунамеков и резких обрывов темы. И впервые я понимаю, откуда в ней эта вечная броня, этот взгляд, эта готовность видеть беду в любом городском, который хотя бы взглянет в мою сторону…
За окном сгущаются тучи — та самая обещанная с обеда гроза наконец подступает вплотную, — и первые тяжелые капли начинают барабанить по крыше, будто вторя тому шторму, что бушует сейчас у нас на кухне.