Страница 27 из 37
24 глава
Мы стоим друг напротив друга посреди кухни, разделенные не столом даже, а чем-то куда большим, чем-то, что копилось между нами, кажется, все восемнадцать лет моей жизни и только сейчас наконец прорвалось наружу.
— Мам, — тихо говорю я, делая осторожный шаг к ней. — Они не он. Они остались. Вспомни, они дрались за меня, когда Костян начал распускать грязные слухи. Они разгребали эти слухи ради меня, вместо того чтобы просто сбежать в город при первой же трудности, хотя могли бы, у них там своя жизнь, свои дела. Они дома у тети Вали чинят забор, воду таскают, дрова колют — да они за это лето сделали больше по хозяйству, чем иные местные парни за год. Они правда стараются, мам. Дай им шанс доказать, что не все городские — как папа…
Мама долго молчит, глядя на меня уже без прежней паники, скорее устало, будто вся ее злость разом схлынула, оставив после себя только голую, ничем не прикрытую тревогу.
В эту минуту в дверь тихо стучат — и на пороге появляется тетя Валя, запыхавшаяся, видно, бежала всю дорогу от своего двора, накинув на плечи кофту. По ее лицу сразу понятно: она уже все знает, а в такой маленькой деревне иначе и быть не может.
— Надя, — говорит она мягко, без своего обычного командного, привыкшего распоряжаться всем и вся тона. — Можно я скажу пару слов? Не как соседка, а как человек, который эти два месяца наблюдал за твоей дочерью и этими двумя оболтусами куда пристальнее, чем ты можешь себе представить.
Мама молча кивает, опускаясь обратно на стул, который я успела поднять.
— Я тебе так скажу, — продолжает тетя Валя, присаживаясь напротив и складывая натруженные руки на столе. — Я за этими двумя все лето наблюдаю с самого первого дня, как их сюда сослали. Я породу таких мажоров навидалась предостаточно за свою жизнь — у меня ж и в городе родня есть, я знаю, как это бывает. Все как один думают, что деревенская девка — это так, развлечение на сезон, покрасоваться перед местными, покорить сердечко попроще, а потом со спокойной совестью уехать и забыть, как звали. А эти — нет, Надя. Эти совсем другие.
— Валя…
— Дай договорить, — тетя Валя вскидывает ладонь, и в этом жесте столько давней, отработанной за годы решительности, что мама и правда замолкает. — Эти воду носят с рассвета, не жалуясь. Эти дрова колют, хотя раньше, готова поспорить на что угодно, в руках топора не держали. Эти за твою дочь чуть друг другу морды не начистили в первую же неделю знакомства — я сама видела, как они друг на друга волком смотрели, когда еще не разобрались, что делать со своими чувствами. А потом взяли и сдружились назло всякой логике, лишь бы ее не делить, как какую-то вещь на аукционе, а спросить у нее самой, чего она хочет. Я таких городских еще ни разу в жизни не видала, если уж совсем честно тебе признаться.
Мама долго молчит, переводя взгляд то на меня, то на тетю Валю, и я вижу, как в ней что-то медленно, со скрипом сдается — не сразу, не полностью, но сдается.
— А еще они дрались с местными хулиганами, когда те начали распускать про Машу гадкие слухи, — добавляет тетя Валя тише. — Только не кулаками в этот раз, а умом — вон, Костяна заставили при всех признать, что наврал. Умнее многих взрослых мужиков сработали, я тебе скажу.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит наконец мама, и голос у нее уже не звенит от гнева, а просто устало дрожит, будто вся эта буря забрала последние силы. — Вот и все, чего я хочу, Маша. Всегда хотела. С самого твоего рождения.
— Знаю, мам. — Я подхожу и обнимаю ее, и она, чуть помедлив, будто разучившись за эти годы принимать объятия, обнимает в ответ — крепко, почти отчаянно, как в детстве, когда я разбивала коленки и прибегала реветь к ней на кухню. — Но дай мне самой решить, от чего мне будет больно, а от чего хорошо. Мне восемнадцать. Не пять лет, чтобы решать за меня.
Она долго вздыхает мне в макушку, а за окном гроза наконец разражается по-настоящему — гром грохочет так, что дрожат стекла, и дождь стеной обрушивается на крышу, на огород, на всю деревню разом.
— Ты правда их обоих любишь? — спрашивает мама тихо, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Не одного больше другого, не по привычке, а правда обоих одинаково?
— Правда, — говорю я без малейшей запинки. — Не знаю, как так вышло, но именно так и есть.
Тетя Валя поднимается, тактично отходит к печке — якобы поставить чайник, а на самом деле дать нам с мамой еще немного пространства для разговора наедине.
— Приведи их, — говорит мама наконец, тяжело вздыхая и вытирая ладонью повлажневшие глаза. — Обоих. Сегодня же на ужин, раз уж дождь все равно всех загнал по домам. Хочу посмотреть им в глаза, раз вы все за меня уже решили, никого не спросив.
Я киваю, чувствуя, как внутри разливается облегчение, смешанное с новой волной тревоги, потому что понимаю: это еще далеко не согласие. Это только начало долгого, трудного разговора…
Но уже не крик, не запрет, не «чтоб ходили по стеночке», как она говорила в самом начале лета. Уже шанс. Настоящий шанс… и я не собираюсь его упускать.
За окном дождь понемногу стихает, гроза уходит за лес, оставляя после себя мокрые, блестящие крыши и свежий, промытый воздух. Тетя Валя молча наливает нам обеим по чашке чая, садится рядом и, не говоря ни слова, просто гладит меня по руке теплой, шершавой ладонью, и в этом простом жесте больше поддержки, чем в любых словах.
— Ну что, — говорит она наконец с легкой усмешкой, разбавляя тяжесть момента, — пойду предупрежу твоих оболтусов, чтобы умылись и надели что-нибудь приличное. А то заявятся к Надежде Сергеевне на смотрины в грязных майках — совсем ей нервы измотают почем зря.
Я невольно улыбаюсь сквозь остатки слез, представляя себе, как Рома с Глебом будут судорожно рыться в своих чемоданах в поисках хоть чего-то…
Пока тетя Валя накидывает на плечи все ту же кофту и идет через дождевые лужи предупреждать «оболтусов», я поднимаюсь к себе переодеться и по дороге ловлю в зеркале собственное отражение — растрепанное, с покрасневшими глазами, но почему-то удивительно спокойное. Впервые за этот безумный день я не боюсь того, что будет дальше. Боюсь, конечно, ужин с мамой явно не превратится в приятное чаепитие, но это уже не тот липкий страх, что был утром. Это страх человека, который наконец перестал прятаться и готов отстаивать то, что для него важно, даже если для этого придется еще не раз краснеть за столом под пристальным маминым взглядом.