Страница 24 из 37
21 глава
Рома
Серый ловит меня у колодца на третье утро, и по его лицу сразу понятно, что радостными новостями тут не пахнет.
— Слышал, чего Костян по деревне трындит? — спрашивает он, понижая голос, хотя вокруг ни души, кроме кур и одной сонной козы, которая щиплет траву у забора и ноль внимания на нас не обращает.
— И чего? — спрашиваю я, хотя внутри у меня уже неспокойно.
— Ну… — Серый мнется, переминается с ноги на ногу, будто сам не рад, что ввязался в этот разговор. — Он вас видел. Или говорит, что видел. Ночью. Втроем. У теть Валиного сарая. И теперь по всей улице разносит, что Машка… — он морщится, будто само это слово ему противно произносить, — что она это… ну, сам понимаешь, чего.
Внутри у меня все холодеет, а потом закипает так резко, что я едва не роняю кружку с колодезной водой, которую только что зачерпнул.
— Врет он про «видел», — говорю я как можно ровнее. — Или не врет?
— А оно неважно, — качает головой Серый, садясь на перевернутое ведро рядом с колодцем. — Важно, что бабки на лавочке уже перешептываются, я сам слышал вчера, шел мимо магазина. И Настина мамка позавчера что-то такое обронила при Машиной матери, мельком, у прилавка. Но Надежда Сергеевна — она не дура. Сложит два и два, помяни мое слово.
Я сажусь рядом на землю, чувствую, как под коленками холодит утренняя роса, и тру лицо ладонями.
— Костян мстит за клуб, — говорю я скорее себе, чем Серому. — За то, что упал на глазах у всех тогда.
— Может, и мстит, — пожимает плечами Серый. — А может, правда что-то видел. Вы ж не очень осторожные, чего уж там. Вся деревня давно шепчется, что вы к Машке оба неровно дышите, просто пока никто прямым текстом не говорил. Костян первый ляпнул.
Я вспоминаю нашу ночь на сеновале — теплую, безрассудную, ту самую, после которой мы решили, что будем вместе… И меня передергивает от мысли, что кто-то мог за нами наблюдать. Стыд и злость смешиваются в такой густой коктейль, что хочется что-то кому-то сломать.
— Спасибо, что сказал, — говорю я, поднимаясь и отряхивая шорты. — Иду искать Глеба.
Нахожу я его во дворе у тети Вали — он колет дрова с абсолютно бесстрастным лицом, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас, а обычный, ничем не примечательный день. Топор в его руках взлетает и опускается методично, ровно, с каким-то почти пугающим спокойствием.
— Костян, — говорю я вместо приветствия, останавливаясь у поленницы. — Опять…
Топор замирает в воздухе на середине замаха.
— Что на этот раз? — спрашивает Глеб, не оборачиваясь.
Я пересказываю все, что узнал от Серого, стараясь не упустить ни одной детали — про бабок у магазина, про Настину мать, про то, что Надежда Сергеевна может узнать раньше, чем Маша успеет ей сама рассказать. Глеб слушает молча, и только по тому, как у него белеют костяшки на топорище, я понимаю, что внутри у него сейчас бушует настоящий шторм, просто снаружи это незаметно… Он давно научился держать лицо на отцовских ужинах, и эта наука ему сейчас пригождается.
— Он нас видел? — спрашивает он наконец, аккуратно вонзая топор в колоду.
— Не знаю, — честно признаюсь я. — Может, видел кусок, может, просто выдумал, чтобы отомстить за клуб. Какая разница? Если по деревне разнесется, что Машу…
— Никакой разницы, — обрывает меня Глеб, и в его голосе появляется та самая ледяная нотка, которую я слышал у него разве что пару раз в жизни. — Ни в том, ни в другом случае это не должно долетать до ее матери первым от чужих людей. Она должна услышать правду от самой Маши. Не от бабок у магазина, которые еще и приврут по дороге для красочности.
Я киваю, чувствуя, как у меня самого внутри что-то сжимается от несправедливости происходящего. Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто полюбили одну девушку — вдвоем, по-дурацки, не по правилам… А расплачиваться за это, получается, придется в первую очередь ей.
— Надо ей сказать, — говорю я. — Пока Костян сам все не испортил.
Мы находим Машу в огороде — она полет грядки с таким остервенением, что становится ясно: слухи уже долетели и до нее самой, кто-то из подруг, может, успел шепнуть. Она поднимает на нас глаза — покрасневшие, злые, — и я понимаю, что опоздал.
— Оля мне рассказала, — говорит она глухо, не поднимаясь с колен. — Прибежала специально предупредить. Костян уже всей деревне раструбил.
— Мы разберемся, — говорю я, присаживаясь рядом с ней прямо в пыль. — Обещаю.
— Как вы разберетесь? — она смотрит на меня с какой-то отчаянной злостью, но не на меня, скорее на весь мир разом. — Что вы сделаете? Побьете его снова? Он же после этого еще громче кричать начнет! Вот, мол, видите, я прав был, за что мазурики и бросились защищать свою девку. Мне тут жить, Рома! Не вам! Вы уедете в свою столицу, а я останусь с этой репутацией на всю жизнь!
Ее голос срывается на последних словах, и я вижу, как она пытается сдержать слезы — злится сама на себя за эту слабость еще больше, чем на Костяна.
— Мы не будем бить, — тихо говорит Глеб, опускаясь на корточки перед ней. — Я придумал кое-что получше. Без единого синяка.
— Что? — она недоверчиво смотрит то на него, то на меня.
— Доверься мне, — просит Глеб, и в его голосе столько уверенности, что даже я, зная его далеко не первый год, невольно верю, что он и правда что-то придумал стоящее.
Маша долго молчит, теребя в пальцах вырванный сорняк, а потом вздыхает и кивает устало, но с проблеском надежды в глазах.
— Ладно, — говорит она. — Только быстро. У меня еще грядки полоть до вечера, а голова уже кипит от всего этого.
Я смотрю, как она возвращается к работе, вымещая на несчастных сорняках всю накопившуюся злость, и думаю про себя, что если Костян сегодня еще хоть раз попадется мне на пути, я вряд ли сдержу обещание насчет «без кулаков» — что бы там ни придумал Глеб.
Вечером, когда солнце клонится к закату, а от реки тянет прохладой, мы втроем сидим на крыльце и составляем план, будто настоящие заговорщики. Глеб рассказывает, что узнал от Серого прошлой ночью за рюмкой самогона историю про кражу на складе сельпо, в которой якобы замешан сам Костян. Правда это или нет, никто толком не знает, но, судя по нервному лицу Серого, когда он это рассказывал, доля правды там точно есть.
— Значит, завтра, — подытоживает Глеб, глядя на закат. — Разберемся раз и навсегда.
Маша прижимается ко мне с одной стороны, к Глебу с другой, и хотя тревога никуда не девается, впервые за этот тяжелый день я вижу у нее на лице что-то похожее на облегчение…