Страница 23 из 37
20 глава
Пару дней спустя
Утро наступает рано и пахнет сеном, близким дождем и чужим теплом с обеих сторон.
Я просыпаюсь первой и лежу, боясь пошевелиться, зажатая между Ромой и Глебом, которые даже во сне умудряются держать меня так, будто боятся, что я передумаю и сбегу с рассветом.
Не сбегу. Я это уже точно знаю.
За щелью в досках сарая небо серое, с розовой каемкой, и где-то вдалеке, за рекой, лениво перекрикиваются первые петухи — не в лад, вразнобой, будто соревнуются, кто хуже всех умеет петь. Пахнет сеном, нагретым за ночь деревом, чуть-чуть дождем — вчерашняя гроза так и не разразилась, только повисела над лесом и ушла стороной. Пахнет ими — Ромой и Глебом, — и от этого запаха, такого разного и такого уже родного одновременно, у меня внутри разливается что-то теплое и совершенно новое.
Рома завозился первым, утыкается носом мне в шею, что-то невнятно бормочет.
— Ты так на нас смотришь, — сонно бормочет он, не открывая глаз, — как будто высчитываешь, сколько с нас причитается за похищение.
— Высчитываю, кому первому кур кормить, раз уж вы теперь тут прописались, — фыркаю я, пихая его локтем в бок.
Глеб приоткрывает один глаз — серый, ленивый, совсем не похожий на тот ледяной взгляд, каким он смотрел на меня в первый день во дворе тети Вали.
— Мы не прописались, — говорит он хрипло со сна. — Мы официально влипли. Пару дней же уже все обсуждали, ягодка, ты сама придумала правила…
— И договорились по правилам, — напоминаю я, приподнимаясь на локте и оглядывая их обоих — взлохмаченных, с соломой в волосах, до неприличия довольных собой. — Первое: маме — ни слова, пока сама не скажу. Второе: не ревновать друг к другу, а если что не так — все можно решить разговорами. И третье — самое главное — это все по-настоящему. Не на одно лето…
— По-настоящему, — эхом откликается Рома, вдруг совершенно серьезно, без обычной клоунады в голосе. — Я вообще-то первый раз в жизни хочу, чтобы лето не кончалось. Раньше я считал дни до отъезда с любого мероприятия — хоть с олимпийских сборов, хоть с семейного ужина. А тут наоборот считаю, сколько дней до сентября осталось, и мне от этого счета плохо…
Глеб молчит, но притягивает меня ближе, утыкается лицом мне в макушку.
— Я никогда ни к чему серьезно не относился, — говорит он наконец в мои волосы. — А сейчас лежу в сарае, пропахший сеном, и думаю, что готов остаться тут навсегда, лишь бы вот так просыпаться каждое утро…
Я целую сначала одного, потом другого — коротко. Будто имею на это полное право. Хм… Кажется, теперь имею.
За стеной сарая на весь двор орет петух — противно, хрипло, будто сам не выспался, — и я со стоном сажусь, отпихивая от себя две пары рук, которые тут же тянутся обратно.
— Все, подъем, — командую я. — Пока тетя Валя не вышла доить козу и не обнаружила пропажу двух своих подопечных вместе с батрачкой.
Одеваемся мы в темпе, достойном военной операции: Рома то и дело хихикает и получает от меня, Глеб, наоборот, деловито отряхивает сено с моей майки с таким сосредоточенным лицом, будто разминирует бомбу. Мы выбираемся из сарая по одному, с промежутком в пару минут, — сначала я, деловито неся ведро, будто шла за водой спозаранку, потом Рома с невиннейшей физиономией, потом Глеб, потирающий якобы затекшую после ночи на сеновале шею.
Тетя Валя, разумеется, ничего не говорит. Она вообще ничего не говорит — просто окидывает всех троих долгим взглядом поверх очков, когда мы садимся завтракать, и молча пододвигает нам тарелки с такой щедростью, что становится ясно: она давно все поняла, просто предпочитает делать вид, что нет.
— Спалось хорошо? — только и спрашивает она, разливая чай.
— Отлично, — хором отвечаем мы все трое, слишком быстро и слишком слаженно.
Тетя Валя фыркает в кружку и меняет тему — рассказывает, что соседский петух опять дерется с ее, что вчера видела грозовую тучу над районом и что «хорошо, что до нас не дошла, а то бы всю рассаду побило».
Весь день проходит в странной, новой для меня системе: мы работаем порознь, как и раньше — я на грядках, Рома таскает воду, Глеб чинит забор, — но теперь то и дело один из них проходит мимо и как бы невзначай касается моей руки, или Рома под предлогом «помочь с тяпкой» оказывается слишком близко, и я то краснею, то смеюсь, то шикаю на них, оглядываясь, не видит ли кто.
К обеду мы уже выработали целую систему тайных знаков — прикосновение к уху означает «осторожно, кто-то смотрит», подмигивание — «встречаемся вечером за сараем», — и от этой детской, шпионской игры мне почему-то делается невыносимо, головокружительно хорошо.
— Мы похожи на подпольщиков, — шепчет мне Рома, улучив момент, пока Глеб носит воду с другой стороны двора. — Только вместо явок и паролей — сеновал и подмигивания.
— Скоро придется завести шифровку, — фыркаю я. — А то Костян наверняка уже что-то унюхал.
— Пусть только попробует вякнуть, — вдруг серьезнеет Рома, и в его голосе проскальзывает что-то незнакомо взрослое. — Мы с Глебом это уже проходили. Больше не позволим никому портить тебе жизнь из-за нас.
Я смотрю на него — раскрасневшегося от работы, с прилипшей ко лбу фиолетовой челкой, — и думаю, что месяц назад ни за что бы не поверила, что городской мажор способен на такую серьезность. А теперь верю. Целиком и полностью.
Вечером, когда солнце садится за дальний лес и небо наливается тем самым персиковым цветом, который я теперь буду вспоминать всю жизнь, мы сидим втроем на скамейке у забора, уже не прячась особенно, просто на минуту забыв об осторожности… и я думаю: вот оно, начало нашей маленькой, безумной, никому пока не известной семьи. Первый вечер из очень многих, которые нам еще предстоят.
Где-то за рекой квакают лягушки, где-то лает соседский пес, а надо мной — два родных плеча, два голоса, вперебивку рассказывающих какую-то ерунду про студенческие каникулы, и мне так хорошо, что хочется одновременно смеяться и плакать.