Страница 14 из 37
13 глава
Маша
Весь день я держусь.
Честное слово, держусь. Поливаю, полю, кормлю кур, таскаю воду — и старательно делаю вид, что двух полуголых городских в тети Валином дворе для меня просто не существует. Не смотрю. Не отвечаю на подколки. Каждый раз, когда Рома пытается завести разговор, отвечаю односложно и ухожу.
Гордая. Неприступная. Кремень!
И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» — не пустые слова.
Почти.
Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.
Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.
Курятник в дальнем углу двора, за сараем. Я загоняю последних квочек, задвигаю щеколду — и в темноте, выпрямившись, едва не врезаюсь в кого-то.
— Ой!
— Тихо, это я, — слышу тихий голос Ромы.
Он стоит совсем близко. В сумерках я едва различаю его лицо — только блеск глаз да светлое пятно футболки (хоть оделся, и на том спасибо, а то весь день меня этими торсами доканывали).
— Ты чего тут? — я делаю шаг назад и упираюсь спиной в теплую стену сарая.
— Теть Валя попросила фонарь повесить, — он кивает куда-то в темноту. — А ты чего пугаешься? Я ж не кусаюсь.
— Я не пугаюсь.
— Ага, — он усмехается. — Поэтому к стенке прилипла.
Я хочу отойти. Правда хочу. Но он делает шаг ближе — и вот он уже совсем рядом, и я чувствую тепло его тела в прохладе вечера, и запах — реки, травы, чего-то такого, от чего внутри все сжимается.
— Рома, — говорю я, и голос выходит не такой твердый, как утром. — Мы же договорились.
— Это вы с Глебом договорились, — мягко поправляет он. — А меня там в тот момент, кажется, не очень слушали…
Он поднимает руку. Медленно, давая мне время отстраниться. И кончиками пальцев убирает прядь волос с моей щеки — совсем как Глеб днем, и я мысленно проклинаю их обоих за этот прием, который работает безотказно.
— Я весь день смотрел, как ты делаешь вид, что меня нет, — тихо говорит он. — И знаешь, что? Ты ужасная актриса…
— Неправда…
— Правда… — его пальцы скользят по моей скуле, к подбородку. — Потому что ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Вот как сейчас.
— Это от жары.
— Солнце село час назад…
И мне нечего ответить. Совсем нечего. Потому что он прав, черт бы его побрал, и сердце у меня колотится так, что, кажется, он слышит.
Рома наклоняется. Медленно. Так медленно, что я сто раз успеваю его оттолкнуть, отвернуться, сказать «нет»…
Я не делаю ничего.
Просто стою, прижавшись спиной к теплой стене, задрав к нему лицо, и жду… и сама себя за это ненавижу, и ничего не могу с собой поделать.
И он целует меня.
Совсем не так, как Глеб.
Глеб целовал властно, изучающе, словно ставил клеймо. А Рома — нежно. Легко. Будто пробует на вкус что-то очень хрупкое, боясь спугнуть. Его губы мягкие, теплые, и он целует меня неторопливо, ласково, чуть улыбаясь мне в губы, и от этой улыбки у меня плавится все внутри.
И мое гордое «не дождетесь» рушится.
Просто складывается, как карточный домик.
Мои руки сами тянутся к нему — цепляются за футболку, комкают ткань. Я отвечаю на поцелуй, и слышу, как он тихо выдыхает мне в губы — удивленно, довольно, — и притягивает меня ближе, обнимая за талию. Теплый, надежный, и целует уже смелее, глубже, и я тону в этом, как тонула вчера в реке…
Где-то совсем близко скрипит калитка.
Мы отскакиваем друг от друга. Сердце колотится у горла.
— Машка? — голос тети Вали. — Закрыла кур-то?
— З-закрыла! — выдавливаю я, отступая в темноту, чтоб не было видно моего пунцового лица.
— Ну иди домой тогда, мать заругает, что я тебя допоздна эксплуатирую.
— Иду!
Я разворачиваюсь и почти бегу к плетню — спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. А в спину мне летит тихий, довольный голос Ромы:
— Спокойной ночи, ягодка.
Я пропала уже окончательно.
С обоими…
Какая же я дура.
Какая же я… счастливая дура.