Страница 15 из 37
14 глава
Маша
Спать я, конечно, не могу.
Лежу поверх одеяла, уставившись в темный потолок, и слушаю, как за стеной ровно дышит уставшая вернувшаяся мама, как тикают ходики на кухне, как где-то во дворе лает соседская собака. Обычные, привычные с детства звуки. А внутри у меня… настоящая буря, вихрь, который никак не утихает…
Я до сих пор чувствую его губы…
Я прижимаю пальцы к своим губам, как будто так можно поймать, удержать это сладкое, живое ощущение. Мягкое, теплое, неторопливое. «Ягодка», — сказал он мне в спину. И я, дура, всю дорогу до дома улыбалась в темноту, как ненормальная, с этим глупым, теплым светом внутри, который никак не хотел гаснуть.
Переворачиваюсь на бок. На другой. Комкаю подушку, будто она в чем-то виновата.
Не дождетесь
… Я это так гордо сказала утром… Вспоминаю и… И тихо стону в подушку от стыда и досады. Хватило меня ровно до вечера. До теплой стенки сарая и его пальцев на моей щеке, которые перевернули весь мир.
За окном тихо что-то стукает.
Я замираю, затаив дыхание.
Показалось. Ветка яблони, наверное, ветер поднялся…
Стукает снова. Легонько, будто камешком по стеклу, настойчиво и ласково.
Сердце ухает куда-то вниз, в живот, и начинает колотиться так, что в ушах шумит. Я сползаю с кровати, на цыпочках, обходя половицы, чтоб не скрипнули, крадусь к окну. Отодвигаю занавеску на палец дрожащей рукой.
Внизу стоит он.
Рома.
Задрал голову, руки в карманах, и, поймав мое лицо в щелке занавески, расплывается в улыбке — такой довольной, такой наглой и одновременно такой родной, что я готова его убить. И спуститься к нему сию же секунду. Одновременно. Сердце рвется из груди, а ноги уже сами несут.
Он манит меня пальцем, медленно, дразняще.
Я мотаю головой. Одними губами:
— Ты с ума сошел? Мама дома!
Он пожимает плечами. И садится прямо на нашу лавочку у забора. Мол, никуда не тороплюсь, буду ждать тебя всю ночь, если надо.
Ах ты ж…
Я натягиваю тонкий халат прямо поверх пижамки, сую ноги в тапки и, кляня себя и его последними словами, выскальзываю в сени. Дверь открываю по миллиметру — я знаю каждый ее скрип, и просачиваюсь во двор.
Ночь теплая, влажная от росы. Пахнет флоксами и остывшей землей, свежей зеленью и чем-то таким родным, деревенским… Луна висит над сараем круглая и наглая, как Ромина улыбка, заливая все серебристым, волшебным светом.
— Ты совсем? — шепчу я, подлетая к нему, сердце стучит где-то в горле. — А если мама услышит? А если тетя Валя?
— А ты тише говори, — он встает с лавочки, и мы оказываемся слишком близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. — И никто не услышит.
— Рома!
— Маша…
Он произносит мое имя так, будто пробует на вкус, медленно, с нежной хрипотцой, и вся моя заготовленная злость куда-то испаряется, тает, как снег под солнцем.
— Я весь вечер сидел и думал, — говорит он тихо. — Что зря нас теть Валя спугнула.
— Ничего не зря, — я скрещиваю руки на груди. Последняя линия обороны. — Очень даже вовремя. Потому что это… это было ошибкой…
— Да? — он делает шаг. — А по твоим глазам не скажешь.
— А ты по глазам не читай.
— А как же тогда? — он наклоняет голову, и лунный свет скользит по его скуле, по этой дурацкой фиолетовой челке, которая днем лезет ему в глаза, а сейчас, в темноте, кажется просто темной и такой притягательной. — Ты ж мне словами ничего хорошего не говоришь. Приходится по глазам читать твои пошленькие мысли.
Я открываю рот. Чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, вернуть себе хоть каплю достоинства.
А он берет мое лицо в ладони.
Осторожно. Так же, как днем, — давая мне сто раз отстраниться, отвернуться, сбежать…
И я снова ничего не делаю.
Просто стою в мокрой от росы траве, задрав к нему лицо, и жду, дрожа всем телом.
Он целует меня.
И на этот раз — никакой тети Вали. Никакой калитки. Никакого сердца в пятках. Только мы вдвоем под этой яркой полной луной.
Он целует меня медленно, глубоко, с такой нежной страстью, будто у нас впереди целая ночь и целое лето, и торопиться совершенно некуда. Его губы теплые, мягкие и в то же время такие жадные, он чуть прикусывает мою нижнюю губу, посасывает ее, и по мне прокатывается такая сладкая, тягучая, горячая дрожь, что ноги подкашиваются. Я цепляюсь за его футболку, впиваясь пальцами в ткань, чтобы не осесть в траву, а он углубляет поцелуй, проникая языком, и это уже не просто поцелуй — это огонь, который разливается по венам, сладкий, обжигающий, заставляющий меня стонать ему в рот. Его сладковатый вкус, с легкой мятой и чем-то неуловимо мужским — сводит с ума. Я отвечаю ему, сама не своя, целую жадно, страстно, забывая обо всем, отдаваясь этой волне желания, которая накрывает меня с головой.
— Вот, — выдыхает он мне в губы, голос хриплый и дрожащий. — Совсем другое дело…
— Молчи, — шепчу я и сама тянусь за новым поцелуем, нетерпеливо, голодно.
Он тихо смеется — довольно, счастливо, с этой своей наглой нежностью — и, не отрываясь от моих губ, пятится назад к лавочке. Опускается на нее первым, широко расставив ноги, и уверенно тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь — ноги сами несут, и уже через секунду я оказываюсь у него на коленях, оседлав его бедра. Халат задрался высоко, пижамка почти ничего не прикрывает, и от ощущения его твердого, горячего возбуждения под собой у меня перехватывает дыхание.
Поцелуи становятся совсем другими — более глубокими, влажными, почти развратными. Он целует меня так, будто хочет проглотить, языком властно исследует мой рот, покусывает губы, тянет нижнюю в рот и сосет, пока я не начинаю тихонько поскуливать. Я отвечаю ему не менее жадно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь грудью к его груди, двигаясь на нем медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он твердеет еще сильнее под тонкой тканью.
— Рома… — выдыхаю я ему в губы между поцелуями.
— Можно? — шепчет он, уже скользя ладонями по моим бедрам под подол халата. Пальцы горячие, чуть шершавые, и от их прикосновения по коже бегут мурашки.
Я киваю, почти не разрывая поцелуй.
— Можно…
Его руки сразу забираются выше, под тонкую майку, гладят обнаженную кожу спины, талии, поднимаются к груди. Большие ладони обхватывают меня, большие пальцы ласкают чувствительные вершинки, и я выгибаюсь в его руках, прижимаясь к нему еще теснее. Он стонет мне в рот — низко, хрипло, и это звук отдается прямо между моих ног.