Страница 10 из 16
Луна померкла. Присутствующие подняли головы к небу и застыли в оцепенении: они увидели, как плотная тень высотой в четыре чжана[2] устремилась ввысь. Подобно черной морской волне она поглощала все на своем пути и почти обрушилась на них. Все инстинктивно прикрылись; наставники заслонили учеников. Один Линь Цин, завороженный белой фигурой владыки, не смел отвернуться.
Неожиданно тьма спала. Из широкого рукава достопочтенного хлынула кровь, словно он на лету остановил что-то острое и опасное; в ногах зверем выл и вырывался У Тяньбао. Взгляд владыки впился в нечестивца, появившегося у пещеры. Аура обоих бушевала враждебностью, точно они желали изничтожить друг друга.
Линь Цина пробрала дрожь, стоило ему вспомнить лицо того демона. Безумное выражение ярко запечатлелось в его кошмарах. Без ясных на то причин спина, а затем и затылок послушника онемели. Сердце зашлось так, будто он сейчас стоял перед ним.
У Чан заметил, как собеседник притих.
– Перестань, владыка же прогнал его.
Линь Цин был единственным, кто увидел в ту ночь демона Тьмы. Он даже владыке побоялся рассказать об этом – каждый раз впадал в оцепенение от воспоминаний. Потому наследник догадывался о его опасениях: вдруг нечестивец захочет, чтобы свидетель испарился следом за пропавшим отцом?
По какой-то причине У Чан знал, что Линь Цин – земляной червь в глазах Сянцзяна. Тот скорее изведет его своим безразличием, чем будет тратить время на юнца.
– Скажи, – пальцы У Чана крепко переплелись в этот момент, – как там остальные… и Бань Лоу?
Под конец вопроса наследник ощутил, как вязкий ком застрял в горле. Он все еще не мог принять, что Цюань Миншэна не спасли.
И Линь Цин как назло печально сообщил:
– На воротах господина наконец вывесили траурные фонари и надписи.
В следующую минуту оба, погрузившись в молчание, не смели не только говорить, а будто бы и думать.
Чуть ранее Линь Цин покачивал головой, только услышав вопрос. А сейчас… его ответ удручал.
Бань Лоу долгое время не желал начинать погребальный обряд. Вместо этого он молил владыку провести ритуал возвращения души. Что, если Цюаню еще можно помочь отыскать обратный путь? Он ведь избранный, который получил благосклонность Небес. Вдобавок пострадала только земная оболочка. Однако занятый иными делами достопочтенный без объяснения причин твердо объявил: «Это невозможно». Баня-младшего трое суток видели сидевшим у порога Небесного павильона; он не уходил, даже когда Гун Ди прогонял его тумаками. Со слов Линь Цина, после дня получения благосклонности Небес дождь лил не переставая, а облака не позволяли ни единому лучику солнца пробиться к Поднебесной. Как Бань Лоу только не замерз насмерть? Он готов был ждать сколько угодно, но решение все равно не изменилось.
– Господин Бань изъявил желание, чтобы похороны провели по северным обычаям. Брат Лао родом из ваших земель, он вызвался помочь со всеми приготовлениями и подобрать для погребения благоприятную дату.
У Чана все еще не отпускала тревога из-за двух загадочных девиц, которые повстречались ему в царстве демонов: казалось, он уже видел их когда-то.
– А что с убийцами Цюань Миншэна? Ты передал мои слова владыке? – с надеждой поинтересовался он.
Линь Цин огорченно вздохнул:
– Они полностью совпали с докладом уважаемой Мяо, не было надобности повторять сказанное дважды. К сожалению, владыка – не Гуань-инь[3]. Он может многое, но не все сразу.
У Чан не стал возражать, поскольку прекрасно понял, о чем зашла речь: если владыка по-прежнему занят, значит, все еще озабочен духовным и физическим состоянием пострадавших. Наследник собрал волю в кулак и решительно взглянул на Линь Цина. Настал момент переступить через свои страхи и расспросить его еще кое о ком.
В первые дни домашнего ареста, едва придя в чувство, У Чан накинулся на Линь Цина с криком: «Где мой учитель?» И это звучало скорее как угроза, чем вопрос. Если бы не наручи, может, случилось бы что-то и похуже. Линь Цин тогда позеленел от ужаса. Лишь успокоившись, У Чан стал проявлять терпение: часами высматривал Линь Цина, уставившись на хлипкую дверь; слушал все, о чем тот хотел поведать, даже если его это не интересовало.
Цюань Миншэн погиб; Бань Лоу и его наставник в глубочайшем трауре; Мэн Чао сильно пострадал. У Чан не мог позволить себе открыто переживать об одном только учителе. Он стоически ждал момента, когда скажут: «Ваш наставник… Он пришел в себя!»
– Господин У, не тревожьтесь, – прервал его размышления Линь Цин. – Уверяю, владыка обеспокоен не меньше вашего. Все будет хорошо.
Бесхитростная улыбка добродушного парнишки усмирила нахлынувшее волнение. Прилично времени прошло за разговором. Линь Цин сослался на другие дела, поднялся со стула, поклонился и, как обычно, ушел на самом важном.
До позднего часа У Чан из кровати наблюдал за миром через маленькое окно. Несколько даосов в работе бродили туда и обратно, но, как назло, умолкали, когда проходили мимо. Зайти к наследнику дозволили лишь послушникам обители. И, к сожалению, никто, кроме Линь Цина, не решался даже посмотреть в его сторону.
Солнце исчезло с горизонта. Послышались стрекотания ночных насекомых. Линь Цин не вернулся, а значит, и сегодня без добрых известий. У Чан прилег на подушку и бросил взгляд на сцепленные артефактом руки. Удивительно, как быстро он привык к этому. Линь Цин ведь ранее говорил: «Эти наручи не будут сковывать ваши движения». Получается, не так уж и обманул.
Напоследок, перед тем как уснуть, У Чан окинул взором комнату. В прошлый раз именно здесь он накричал на наставника – на единственного человека, который понимал его. Стыд за слова, произнесенные грубым, совсем не подходящим тоном, столь крепко впился в воспоминание У Чана, что казалось, будто его отвратительный голос все еще отскакивает от стен:
«Дождаться, когда вы решитесь мне рассказать, что происходит? Так же, как с Лун Синь?» – Стоило сомкнуть веки, и сказанное звучало в голове еще громче.
В памяти мелькнуло лицо наставника: растерянный, он не знал, что и ответить; глаза покрыла пелена обиды. Имел ли он право упоминать Лун Синь, зная, как много она значила для учителя?
«Почему… вы не влепили мне как следует? Этот ученик не развалился бы».
Но боль на душе никак не унималась. У Чан понимал: если наставник тогда чего и хотел, так только одного – не видеть его.