Страница 14 из 27
Яга едва заметно пожала плечами, и расшитый золотой нитью платок едва не соскользнул на пол.
— Не до того. Сложи, будь добр, в мешочек пирожки, покормим гостью по дороге. Нам до заката надобно успеть к могиле.
Кощей едва заметным движением прикоснулся к оберегу на груди и отдернул руку, будто от капель кипящего масла. Спорить он не любил, а потому молча подошел к окну и толкнул ставни. В лицо резко, наотмашь ударил запах воды и влажного белесого тумана, плывущего от мшистых болот. Звук дождя обрушился с новой силой.
Яга тоже слов на ветер не бросала. Временами мне казалось, что для них обоих слова – что-то вроде монет червонных, которые они тщательно хранят на темный день. Одним текучим движением Яга оказалась у окна, высунула голову наружу и, бесстрашно подставив ее дождевым каплям, крикнула в темную синеву:
— Красно Солнышко, будь другом, окажи любезность!
Дождь стих столь резко, будто залатали прохудившееся ведро. Тучи рассеялись, и на стремительно светлеющее небо выкатился яркий, пышущий жаром диск солнца.
— Благодарю!
Яга нырнула обратно в избушку. Кощей отступил в сторону и поднял руки вверх, будто сдаваясь ее натиску.
— Что ж, перед тобой все дороги открыты, – проговорил он. – Пешком отправитесь или по небу полетите?
— По небу. Не будем терять времени. Оно сейчас на вес золота.
Я покосилась на мертвенно-бледную Настасью и невольно согласилась с Ягой. Кожа гостьи будто стала еще белее, чем была. Взгляд потускнел, еще чуть-чуть – и остекленеет. Крепко, ох крепко привязал ее к себе покойник! Тут не ножницами резать, а мечом рубить придется.
— Далеко лететь-то? – спросила я. – Откуда ты?
— Вятка, – тихо ответила она и, подумав, добавила: – Если быстро обернемся, праздник наш застанете. Такого веселья вы еще не видели.
Тогда я еще не знала, что речь идет о празднике почитания мертвых – о Свистопляске.
Ступа едва вместила нас троих, а потому Кощей остался в избушке. Она стремительно отдалялась, уменьшалась и сливалась с темным мрачным лесом, пока окончательно не растворилась в его хищных очертаниях.
Лететь было привычно. Холодный порывистый ветер трепал волосы, незаметно пробирался под одежду, чтобы сдавить в ледяных объятиях с жадностью собирающегося тебя обокрасть воришки. Яга правила ступой размеренно. Метла в ее руках чутко улавливала вихревые потоки и ловко встраивалась в них. Тень скользил над нашими головами. Его черная макушка то здесь, то там прорезала перину облаков.
Прошло не так много времени. Я даже заскучать не успела, как бескрайний лес и извилистая лента реки сменились сначала на россыпь чернеющих полей, а затем – на небольшое темное пятно, в котором угадывался город. Купола церквей переливались расплавленным золотом в свете заходящего, насыщенно-красного, как пролитая на снег кровь, солнца.
Яга выбрала тихое место для приземления – за околицей, в тени подступающего к лугу леса. Но наше появление все равно собрало толпу зевак. Еще на подлете я подметила, как детвора, пасущая коров, вскидывает головы и тычет в нас пальцами. На их крики сбежались местные кумушки. Кто-то опрокинул ведра, потерял коромысло, запнулся о слетевший с ноги лапоть, но все равно пробился в первый ряд. Оглядывая собравшуюся толпу, можно было подумать, что она с нетерпением ждет выступления скоморохов, которых зазывали не менее трех весен подряд.
— У вас ведьм не боятся, что ли? – шепнула я Настасье. – Или под платьями они прячут вилы?
Та улыбнулась и чуть качнула головой:
— В городе прежде жила своя ведьма костяная. Кому помогла, кого сгубила.. Мы давно к волшбе привычные.
— А куда она делась?
— Так померла же. Я тогда еще девчонкой бегала.
Яга сдвинула соболиные брови, чуть шевельнула алыми губами, будто хотела что-то обронить. Но то ли слово оказалось тяжелее камня, то ли она вовсе передумала им делиться, потому смолчала. Как бы там ни было, но ступа коснулась земли в повисшей, точно нити заброшенного вязания, тишине.
Она лопнула с яростью гнойного нарыва, как только стоявший ближе всех мужичок беззубо улыбнулся и подбросил в небо шапку:
— Ведьма! Ведьма прилетела!
— Ура! – точно песню подхватили и другие. – Тащите хлеб-соль!
— На рушник, на рушник положите!
— Радость-то какая! Попрошу мазь от больной спины!
— А я сглаз сниму! Как пить дать, соседка, паршивка такая, попортила мне кур..
Мы с Ягой переглянулись. Обычно бесстрастное лицо наставницы в этот раз подернулось рябью тревоги – едва заметной, но непривычной и потому пугающей. Метла в тонких изящных руках дрогнула, и на миг я даже подумала, что ступа сейчас снова взлетит и исчезнет в бескрайней синеве. Стыдно признаться, но где-то в глубине души я бы не стала противиться такому исходу.
— Кар! – сочувственно раздалось над головой. – Кар!
С губ сорвался тяжкий вздох. Не так я себе представляла веселье, о котором говорила Настасья. Я готова побиться об заклад, что солнце, медленно клонящееся к закату, в этот миг лукаво подмигнуло.
Первые тени уже коснулись земли и росчерками хищных когтей прошлись по невысокой зеленой траве у оградки кладбища. Небо стремительно темнело. Оно по-хозяйски ощерило пасть, проглатывая раскаленный докрасна солнечный диск. Сумерки сгущались быстро, как спущенная с поводка свора собак, из-за чего земляные холмики с воткнутыми в них крестами приобретали зловещие очертания. Кладбище раскинулось с величавостью размашистого старого дуба, у которого вместо листьев – могилы. Позади них высилась церквушка с золотыми маковками куполов.