Страница 54 из 63
Вошла, кряхтя, давешняя старуха. Захохотала, шипя:
— Думушка медо-овая, головка бедо-овая, не сносить, не сносить!
Марья сжалась за яслями. Все ближе была яга, шарила по полу, искала голову. Свистнуло в воздухе, острый нож воткнулся в бревна возле яслей. Марья вскрикнула. Яга вскинулась.
— Кто это там?
Глазами-бельмами принялась шнырять, руки костлявой тенью потянулись за ясли.
Заржал жеребенок рядом с Марьей.
— Я это!
— Чего возишься? – заворчала яга.
— Рана болит, – ответил жеребенок, а сам копытом Марью тронул: молчи, мол!
— Зарублю тебя, как змеюку ту, будешь знать, как в сене вошкаться!
Ухватила яга голову и ушла. А Марья как скорчилась за яслями, так и не могла выпрямиться от ужаса. Зашипел рядом жеребенок:
— Я тебя выручил, Марья, и ты мне подсоби. Зарубит меня яга в полночь, а самому не уйти мне: хворый я. Помоги до лесу добраться: за ним пажить, а там сестры мои кобылы, они пропа́сть не дадут.
— Я бы рада, – прошептала Марья, – да только я к яге пришла помощи просить, от Кощея меня укрыть. Да про Ивана узнать: правда ли.. что разрубил Кощей его.. да бросил с горы с море..
Жеребенок поднялся на слабые ноги, слизал Марьины слезы.
— Все правда. Все яга знает: про тебя, про Кощея, про Иванушку твоего. Помощников своих, во́рона, орла да сокола, созывала, они бочку из моря достали, Ивана мертвой да живой водой сбрызнули. Идет уж Иван к яге, явится к полудню. Сам спросит, как с Кощеем быть. А яга ему подскажет, научит.
— Отчего же она ему подскажет? – спросила Марья. Кололо сено, душно было, жужжали мухи. Чудилось, вот-вот яга снова явится.
— Оттого, что сгубил Кощей дочь ее. Взял в жены да погубил. Теперь яга его извести хочет.
Застучали копыта, затряслась земля.
— Кощей! – ахнула Марья. Занялось сердце.
— Не Кощей – Иван твой скачет, – заржал жеребенок. – Обойди избу, встань у задней стены, послушай, что скажут, а там ко мне вернешься, поможешь уйти! Да не медли, время-то тут иначе идет. Раньше яга с летами-веснами управляться умела, да украл у нее Кощей это колдовство вместе с дочкой. Теперь только полдень да полночь под ее началом ходят, крутит она ими, вертит, как вздумается, пряжу лунную прядет, солнце в кудель прячет.
Марья поблагодарила жеребенка, выскочила на солнце, по слепящему жару пробежала перед крыльцом, нырнула за избу, к лесу. Темной прохладой, сыростью окутало, словно ночь отсюда не уходила.
Слышала, как ржал у крыльца конь. Слышала Иванов голос: расседлывал он коня, уговаривал не бояться, постоять смирно. Сил не было, как хотелось броситься к Ивану, увидеть, что жив..
— Не ходи! Обоих яга зарубит! – крикнул жеребенок.
Затаилась Марья. Миг ли прошел, день ли – услышала в избе голоса. Встала под самое окно, прижалась к бревнам.
— Здравствуй, яга, – поздоровался Иван. – Хлеб да соль.
— Здрав буди, добрый молодец, коль пришел, – зашуршала яга, захохотала хрипло. – Ишь, глядишь, будто страха не ведаешь!
— А я и не ведаю больше, – ответил Иван. – Кощей на меня сон вечный наслал, разрубил на части да бросил в море, а прежде суженую отнял. Какой уж мне страх? Одна только злоба черная: убить я его хочу. Подскажи, яга, как с ним справиться. Одна ты, говорят, знаешь, да тоже злобу на него держишь. Ну?
— Что правда, то правда. – Шепелявила яга, кряхтела, поплевывала. Грохотало что-то в избе, словно горшки били. – Держу злобу. Оттого и слуг своих послала тебя из моря-окияна достать да водой живой оживить.. Надобно мне, чтоб помер Кощей. Да не мне одной: много кому зла он наделал, гнилой он колдун, только и притворяется, что лес бережет.
Снова загрохотало, застонало, заухало.
— Жеребенка возьмешь у меня в конюшне паршивого, – велела яга. – Через лес проведешь, к пажити выведешь. В лесу напоишь из ручья яхонтового, на пажити дашь попастись у лужка лозового. Окрепнет жеребенок, сядешь на него, поскачешь к Кощею. У дворца его мост над Огненной речкой. Дам тебе платок – махнешь им, огонь утихнет. Переедешь реку да возьмешь оттуда головню горящую. Как ко дворцу доскачешь – к окну подойдешь и швырнешь головню внутрь. Махнешь платком, чтоб огонь поднялся, – сгорит дворец, а Кощей вместе с ним.
— Марья там, суженая моя, у Кощея в плену! Не стану с ней вместе дворец сжигать!
Яга захохотала, снова грохнуло в избе, стены ходуном заходили, Марье за шиворот посыпались мох да опилки.
— Марья твоя тут, за избой сидит, нас слушает, – хихикнула яга, и словно лапа влажная обхватила сердце и сжала. – Сбежала она от Кощея, узнать явилась, как тебя спасти. У-у, помощнички друг дружке нашлись!
Завыло все кругом, ветер так задул, что и хотела бы закричать Марья, позвать Ивана, а не могла.
— Вот и посидит у меня, пока ты с Кощеем не справишься. А вернешься, принесешь череп его, да меч, да плащ, – отпущу твою Марью, жеребца оставлю, да и скачите на все четыре стороны. Только все равно вам ладно не жить..
Марья замерла. Зазвенел меч в избе. Спросил Иван грозно:
— Это еще почему?
Зашлась яга в сухом хохоте:
— А проклятие на ней. То самое, от которого память она потеряла да очутилась в лесу у Кощеева дворца. Что, не знал разве? Не быть ей с любимым. Вовсе не Чудомилова она дочь, а Моревна, мор да смерть за ней по пятам.
Долго молчал Иван. Молча плакала за избой Марья.
Наконец сказал тихо, твердо:
— Не верю я в проклятия. Давай платок свой да Марью не смей тронуть!
Хлопнула дверь, заскрипело крыльцо. Жеребенок заржал в конюшне. Ждала Марья, что заглянет Иван за избу, подойдет к ней.. Не пришел Иван. Зато явилась яга, мрачная, худая. Сверкнула зубом, Марью схватила за руку:
— Обиделась на Ивашку-то своего? Не серчай, это я его не пустила, неча нежничать напоследок. Ну-ка пошли в избу, будешь мне верная работница до самой смерти!
— До какой смерти? – вскрикнула Марья. – Ты сказала, отпустишь меня к Ивану, как он Кощея убьет!
Потащила яга Марью вокруг избы, поплевывая на травы; пригорюнилась.
— Не убьет он Кощея, больно сердце доброе. На гибель молодца отправила.. – Блеснула бельмами, ощерилась: – Ну да не впервой! А может, и сдюжит Ивашка твой. Ну-ка, созову-ка я ему вслед злобы да гнева, авось посмелей станет!
Взобралась на крыльцо, свистнула так, что сорвался с крыши петух. Поднялся ветер, догнал Ивана, опалил сердце ледяным огнем. Марья сидела в избе, горько плакала.
— А ты чего кручинишься, Марья Моревна? Ну-ка берись за веник, тесто ставь, подушки перетряси, коня Иванова обиходь. Да сплети мне из лозы птицу с глазами-яхонтами! Безделье горю – что поленья огню!
* * *