Страница 52 из 63
Однажды попросила Марья, сжавшись:
— Надо бы мне Ивана проведать..
— Надо – так иди, – ответил Кощей. На костяную ладонь скакнуло яблоко – зеленое, наливное. – Только ежели уйдешь, больше не возвращайся.
Яблоко сморщилось, пошло точками.
— Я ведь не пленница твоя. Я проведать только.. – сглотнув, молвила Марья.
— Так и я не чулан, чтоб заглядывать, как яблочки кончились, – криво улыбнулся Кощей. Смял яблоко в ладони. – Не пленница ты моя, но хочу я, чтоб поняла ты, как горько мне в горе было.
Марья встала. Рукава закатала, пояс затянула. Сказала хмуро:
— Сам ведь себя запер.
— Чтоб с тобой ничего дурного не вышло!
— А мне только хуже сделал! Тяжело тебе было – а мне, думаешь, сладко жилось?
— Марьюшка, не гневись.
Марья не ответила, пошла к дверям.
— Уйдешь, значит? – поднял брови Кощей. – Ну, уходи. Только я-то все ж думал, ты меня любишь..
Марья накинула летник, надела сапоги. Толкнула дверь – не поддается. Поглядела, как смотрит на нее Кощей любопытно и удивленно. Вернулась в свою горницу, распахнула окно, выбралась на двор да побежала к лесу. Ветер развевал косы, сушил слезы. Встретила Марья ауку, велела донести с ветром:
— Не оттого ухожу, что не люб ты мне, а для того, чтоб одумался. Не пленница я твоя, станешь неволить – навек потеряешь!
А по лесу навстречу уж бежит Иван. Увидел ее, прислонился к стволу березы. Сказал обессиленно:
— Дом не дом без тебя, Марья. Ходил я к ведунам, к толмачам, спрашивал, как извести Кощея проклятого. Боится он тебя потерять, черные огни у него в прошлом прячутся..
Марья бросилась Ивану на грудь. Хотела крикнуть:
— Укрой! Защити от Кощея да от беспамятства! – Но сама понимала: не противник Иван Кощею, темному колдуну.
Заухал ветер, и яблоня закачалась средь поляны. Дикие яблоки обернулись сморщенными черепками, осы́пались грудой на землю, прилетели во́роны, принялись выклевывать из глазниц мякоть.
— Это от него весточка.. Пойдем домой, Иван! – Схватила Ивана за руку и побежала подальше от Кощеева дворца.
Пусто было в избе, тихо, выметено, прохладно – словно не уходила никуда. Как уснул Иван, выбралась простоволосая Марья на крыльцо. В свете месяца увидала, что серебрятся пряди – совсем как у Кощея. Обхватила себя руками, закручинилась, вспоминая. А месяц тут как тут:
— Давно Агнешки ты не видела, Марья. Забыла, думаешь, она про тебя?
— Иван теперь сам на торг ходит. На что ей приходить? – возразила Марья.
— Не-ет, не забыла про тебя Агнешка! – протянули лесавки. – А про Ивана тем паче помнит: привечает его, на торгу встречает, до опушки провожает. А бывает, и в лесок с ним заходит..
— Отступитесь! – крикнула Марья.
Вскочила, замотала головой. Ломило лоб, холодно было и страшно. Бросалась Марья к Ивану в светелку, но вырос посреди избы лес, и летела она по тропам, а следом гнались не то волки, не то лисы, не то всадники на гнедых конях, а не то собственные ее мысли, которые острей любой сабли режут.
Вместо светелки, где спал Иван, вывели Марью всадники к дальней горнице. Прислонилась Марья к камню, уткнулась лбом. Молила со слезами:
— Забудь меня, Кощей.. Дай мне хоть годок, хоть денек пожить, меж вами не разрываясь. Отпусти..
Молчал камень.
* * *
Шли дни, ложились красной да золотой нитью по рушнику. Если б не страх, что вернется Кощей, лучше бы и не было жизни.
Стоя рядом с Марьей у озера, Иван молча вглядывался в ее истаявшую фигурку, побледневшее лицо. Уходил в деревню, выменивал у зелейницы на пшено, на медовые груши целебные травы. Отвар готовил, давал Марье по вечерам в широкой канопке. Ни разу не заговорил о Кощее, ни словом не напомнил. Лишь однажды, когда проснулась Марья с криком среди ночи, шепнул зло:
— Тянет он из тебя силы, колдун черный!
Как-то подметала Марья двор, увидала алый сарафан за березой. Вскинулась, хотела было позвать Агнешку.. Но тут же кафтан Иванов мелькнул совсем рядом, да оба скрылись. Пальцы впились в веник, заплясала перед глазами темная вьюга. Неужто правду месяц об Агнешке сказывал? Зачем же тогда Иван ее, Марью, забрал от Кощея, зачем искал?
— А ведь мог бы счастливо с нею жить, – прошелестел ветер.
— Мается поди, что тебя оставляет, – подхватили богинки, нанизывая густые тучи на верхушки елей.
Поднялся из берез свист:
— Не даешь ты ему жить покойно. Запутала его. Себя запутала и Ивана втянула, а он чем виноват?
— Марья-Марья, Чудомилова дочь, уходи в ночь, – заухали совы.
Почудилось, опять запела Кощеева скрыпка. Марья бросила веник, зажала уши, привалилась к теплым бревнам, так и стояла, пока не вернулся Иван – веселый, с лукошком.
— Гляди, Агнешка что принесла. А я ей кувшины твои в обмен отдал.
Увидал Марьино лицо, опустил лукошко в траву, отнял ее руки от ушей, прижал к себе.
— Что такое, душа моя?
Столько было ласки в голосе, столько тревоги, что не выдержала Марья.
— Уйду я.. Мешаю тебе, Иван.. А ты с Агнешкой счастлив будешь, и батюшка с матушкой обратно примут..
— Да кто ж его примет обратно, – захохотал баечник. – С ведьмой сколько годков знался! Не больно-то его привечают в деревне, а все из-за тебя, Ма-арьюшка!
Протянул баечник это «Ма-арьюшка», подсластил, подмаслил, словно Кощей сказал. Марья вырвалась из Ивановых рук:
— Отпусти! А то ведь явится.. явится за тобою! Слышишь, ели трещат? Это он летит! Слышишь, земля дрожит? Это Кощей на своем коне скачет!
— Ели трещат – то ветер ходит, – тихо сказал Иван. Шагнул к Марье. – Земля дрожит – это буря близится, ну так и что? Бывают на нашем веку бури, бывают и проходят. – Протянул руку, коснулся ледяных Марьиных пальцев. – А от тебя, Марья, не уйду никуда и в обиду тебя не дам, пусть бы и явился Кощей со всем своим войском!
Взял ее за руки, увел в избу. Усадил на лавку, принес лукошко Агнешкино. Стянул тряпицу, и словно разлетелись по избе солнечные птицы: невесомые, светлые, не поймаешь.
— Зеркала это. Стекла особые, – объяснил Иван. – Солнце ловить умеют, но не в плен берут, а только новые солнышки рождают. А еще, если глянуть в них, себя увидишь.
Вынул стеклышко, подал Марье.
— Осторожно, острый край. Не порежься. – Марья приняла в ладони холодное стекло, поднесла к лицу. – Говорят, сила нечистая в них водится, но так про красивое да дивное всегда говорят.
«Вот и про тебя, Марья, так сказывают..»
— А я не верю. И ты не верь. Поглядись на себя, душа моя, какая ты краса. Да не бойся ничего и слез не лей. Никому тебя в обиду не дам.