Страница 51 из 63
— Думал я, сердце расколется, когда глядел, как берешь ты его за руку, как льнешь к небу, будто голубка..
— Как же ты глядел? Нет ведь в той горнице окон..
— Сердцем.
Седлали Чернигу, ездили далеко-далеко по весне, глядели, как уходят снега, как Ночь-река будит ото сна ручейки и речки. Пока ехали обратно, усталая Марья прижималась к Кощею; тот ее накрывал собольим плащом, целовал в косы. А вышла Чернига ко дворцу, и увидела Марья, как весь луг перед ним светится, горит да переливается огненными цветами: тут тебе и янтарь, тут тебе и яхонт, тут тебе и смарагды, малахиты да жемчуг..
«Тут тебе и яхонт».
Она ведь за яхонтом, за лозой пошла!
Марья вскрикнула, соскочила с Черниги.
— Иван!
Сколько прошло времени? Лето кончилось, осень, зима, весна уже на изломе.. Что с ним?
— Что с Иваном?
Обернулась к Кощею, а тот достал скрыпку и заиграл. Ни слова не говорил, только водил смычком по хрустальным струнам и глядел в самую душу, завораживая печали, унимая тревогу.
Марья склонила голову, слушая.
Тихо стало на душе Марьи и беспечально, и так и было до тех пор, пока не уехал Кощей в дальний лес, да не завела она пироги с репой. Румяные пироги вышли, пышные. Пекла уж когда-то такие, а когда, для кого – не помнила.. Откусила кусок – сладко-то как, репа нежная, тесто пуховое.. Зазвенели по двору подковы, и тотчас стукнули со всей силы в дверь. Марья выронила пирог. Зашлось сердце. Иван! Для Ивана пекла!
А он, тут как тут, вбежал в горницу:
— Марья! Сколько тебя искал! Кощей-хитрец спрятал тебя за семью морями, за десятью сказками, память закружил, времена запутал. Ну да нашел я тебя – садись на коня, едем скорей из дворца проклятого!
Марья огляделась. Пирог надкусанный на полу лежит. Яблоки в кадушке моченые. Цветные сукна под лавкой, огненные цветы под окном.. А ветер уж качает ели, летит Кощей из дальнего леса.
— Торопиться надо, Марья, вот-вот явится! Колдун он темный – все мне про него рассказали. Околдовал тебя, разум помутил.
Ветер дунул, выбил стеклышки, разметал травы. Марья замерла испуганно.
— Вот и меня уж ты позабыла! – воскликнул он. – Забыла, как плясали у балагана.. Как птиц из лозы плели.. Как стучала ты в мои бубны..
Марья глянула в темные очи. Вскрикнула:
— Все помню!
— Пойдем скорее, – беря ее за руку, молвил Иван, глянул отчаянно, потянул во двор. – Явится, а после уж не сбежать.. Год я тебя искал, Марья, не отдам больше Кощею! Он ведь зверем обращается, волком перекидывается, вцепится когтями да разорвет тебе сердце!
..И сама Марья не заметила, как остались позади версты, как в прежней избе оказалась, как отпаивал ее Иван от забвенья лесными травами, что носила Агнешка; как вышли они гулять на изломе изока на горячий луг, как калачом покатилось на закат солнце, потянулся Иван ее поцеловать в губы – и вздрогнула Марья подстреленной птицей, потому что целовал ее Иван, а чудилось, что целует Кощей ледяными сахарными устами. А солнце вспыхивало в бутонах червленым огнем, поднимался от земли мрак, и ровно как тогда, на поляне, что сама вырастила, целовались они с Кощеем, – так теперь целовалась с Иваном. И медовыми были его уста, да только чувствовала Марья одну горечь.
Поутру отправились в деревню, а злым языкам только дай волю – не утихли и за год. Такого о себе Марья наслушалась, что в петлю впору.
Ни слова Ивану не сказала, а когда уснул – вышла на крыльцо, глянула на месяц, вздохнула горько.
— Что ж кручинишься, Марья? – спросил месяц.
— Тяжко. Заплутала я, – ответила Марья.
Выглянул из подпола баечник, прошуршал, тряся бородой:
— Тяжко тебе? А Ивану-то, а, каково? С батюшкой, с матушкой рассорился, в чужую избу к девке пришел, живет с тобой, ведьмой лесной, на отшибе.
— Я не ведьма, – шепнула Марья.
— А народ говорит – ведьма! – запели ласково дрекаваки. – Иван-то горшки да бубны продавать ходит – не слышит, думаешь, о чем толкуют? Его жалеют, тебя проклинают! С Кощеем спуталась!
Каждую ночь выходила Марья на крыльцо. Всхлипывала:
— Разве я виновата? Разве я его из горницы выпустила? Разве сама к нему вернулась?
Опускала Марья голову, намокали косы от слез, тяжелели мысли. А когда уходил Иван в лес али в поле, бежала в дальнюю горницу с лучиной. Била кулаком по камням, не чувствуя боли:
— Отпусти, Кощей! Зачем держишь меня? Зачем мысли путаешь, сердце давишь?
Молчал камень.
* * *
Собирала поздние ягоды Марья, забрела глубоко в лес. Крикнула:
— Ива-ан!
— Ту-ут я, – услышала. – Ту-ут я, Ма-арья!
Улыбнулась, потянулась за рябиной, приметила шиповник. Потянулась за ним – а там и калина выглянула, боярышник, костяника.. Разноцветье, разнотравье. Одна ягодка за другой, убегал день по крошке, перетек в вечер – вот уж и Семизвездье вспыхнуло над головой.
— Ива-ан! – крикнула Марья.
Шумел лес, не было ответа.
— Ива-ан!
— Ау! Ау-у! – захохотали ауки.
Кто-то дернул за косу, дрозд с криком сорвался с ветки, затрещал рябчик, и зарянка махнула крылом у самого лица. Марья отпрянула, запнулась о корень, и совсем рядом мелькнули огни, и хлынул дождь. Сизый вихрь подхватил Марью, понес из черного леса. Вынес к ясной полночи на широкий двор Кощеева дворца. Сам Кощей стоял у дверей, глядел устало да нежно.
— Здравствуй, Марьюшка. Заждался тебя.
Шагнул навстречу, прижал к себе мокрую Марью.
— Истосковался.
— Зачем ты так? – спросила Марья, отталкивая, но Кощей только перехватил руки, прижал к губам. – Зачем от Ивана меня забрал?
— Не тревожься, Марьюшка.
Подхватил на руки, занес во дворец.
— Виноват я перед тобой: не уследил, не удержал.
Руки-други поднесли сухую рубаху, мягкие чеботы, принялись расплетать косы. Кощей взял гребень, опустился рядом. Провел гребнем по Марьиным волосам.
— Но теперь все по-другому будет.
Уложил в постель; руки-други взбивали перину. Кощей щелкнул пальцами, отослал их; вылетели вон руки-други. Погасли свечи, и только глаза Кощея остались гореть.
— Тяжко было в горе́ десять лет, а без тебя еще тяжелей. Но никто тебя больше у меня не отнимет.
Обернулся волком и лег у постели.
* * *
Снова Марья забыла Ивана, убаюканная песней; снова чудилось, что ни избы одинокой не было, ни темной горницы, ни балагана на ярмарке, ни Ивана, Константинова сына. А были снежные вечера и птица в руках. Трещала лучина, тени плясали, и учил Кощей Марью играть на скрыпке:
— Вот так руку держи, словно яблоко у тебя в ней или птица.
А сам распахивал ладонь, и взлетали с нее шумные золотые птахи. Смеялась Марья, играла скрыпка. Утомленно, нежно да жадно глядел Кощей.