Страница 38 из 81
Я разлил по двум кружкам. Тёмный, с кисловатым хлебным ароматом. Вверх поднялась сливочно-белая шапка пены. Мелкие пузырьки газа застрекотали у самых краёв. Парень отпил, на лице появилось благодушие, какое бывает только в моменты отдыха после тяжёлой смены.
Пора пускать в ход старый оперский приём: хочешь разговорить человека — сначала рассказывай сам.
— Ты извини за обстановку, — сказал я. — Так замотался, что совсем забыл о нашем уговоре. У меня тут проходной двор, а не магазин. Ещё и клиенты попадаются специфические.
Вадим цапнул огурец и заинтересованно поднял глаза.
— А что такое?
— Да вот, прошлой ночью, например, — я хлебнул из кружки. — Прибегает один мужик. Глаза по пятаку, в руках хорёк пепельный. Этот дурень пушистый нашёл где-то мана-кристалл и сожрал. У него интоксикация пошла, шерсть в стекло превращаться стала. Пришлось среди ночи откачивать. А днём барышни приходят, просят хомячков, чтобы под цвет сумочки подходил.
Вадим откусил огурец.
— У нас тоже веселуха, — махнул он рукой. — Девяносто три доставки за день. Клиент на Таганке заявил, что «курьер клюнул домофон и расколол панель». Орлица Шуша. Я ему говорю: панель треснула сама, ей двадцать лет. А он: «я видел, она клюнула!». Написал жалобу. Начальство вызвало на ковёр. Шуша потом полчаса дулась, отказывалась брать следующий заказ.
Он запихнул в рот остатки первого пирожка, запил выпечку квасом.
Умиротворяющая атмосфера, запах свежей выпечки и негромкие голоса сделали своё дело. Белочка, прятавшаяся за стеллажом, робко высунула мордочку. Поводила бархатным носом, принюхиваясь, и сделала осторожный шажок вперёд. Цок-цок. Раздался несмелый стук копытец по полу.
Пони подошла к дивану со стороны Вадима и, вытянув шею, шумно втянула воздух рядом с его коленом.
Вадим замер, боясь спугнуть малышку, а затем неторопливо протянул руку. Пони вздрогнула, но не убежала. Позволила погладить себя по шелковистой перламутровой гриве.
— Какая нежная, — улыбнулся диспетчер, почёсывая её за ушком. Белочка в ответ легонько боднула его ладонь и прикрыла свои огромные глаза.
— Слушай, — я закинул ногу на ногу. — А Буран твой где сейчас? Ты же его не под дождём на улице оставил?
Вадим замотал головой.
— Да нет, конечно! Буран ночует в служебном «гнездовом» отсеке на базе «Малахита». У нас там всё по уму: тёплые боксы, насесты из натурального дерева, УФ-лампы стоят, чтобы перо не портилось. Охрана круглосуточная, ветеринар раз в неделю осмотр проводит. Кормят от пуза. Ему там лучше, чем мне в моей двушке.
Я глянул на руки парня. Перстня нет, а судя по рассказу, и других пространственных артефактов у него не водится. Ничего удивительного, штука-то дорогая.
Вадим взял с тарелки ломтик сала. Белоснежный жирок с вкраплениями розового мяса был щедро присыпан чёрным перцем и пах чесноком. Он отправил кусочек в рот, зажмурился от удовольствия, а затем зачерпнул квашеной капусты.
— Ох… — выдохнул парень. — Вот это я понимаю, закуска. После всей этой офисной химии и сэндвичей из автомата — просто бальзам на душу.
Архимед закончил с орехом и решил, что банкет должен продолжаться. Какаду перепорхнул на край стола и с нескрываемым вожделением уставился на тарелку.
— Сало! — провозгласил попугай. — Чесночок! Птичке для иммунитета! Один кусочек! Маленький! Для роста!
Он попытался незаметно подцепить край ломтика.
— Даже не думай, — отрезал я. — Ты птица, Архимед. От чеснока у тебя сердце выпрыгнет, а из клюва будет пахнуть так, что даже Пых откажется с тобой общаться.
Какаду оскорблённо уставился на меня, а затем перевёл взгляд на Вадима, пытаясь вызвать сочувствие у гостя. Вадим прыснул и чуть не подавился капустой.
— Ну и характер, — сквозь смех проговорил он. — Слушай, Денис, он у тебя реально как человек. Оля его бы полюбила. Она всегда переживает, что я мало ем.
— Этот проглот вас по миру пустит.
Вадим хрюкнул, взял второй пирожок, а потом неожиданно спросил:
— А ты от кого дар получил? По семейной линии?
Я отпил из кружки. Квас горчил на языке.
— Мать и отец, — сказал я. — Оба приручители, D-ранг. Держали этот магазин. Погибли в Разломе полтора года назад. Официально — несчастный случай. Неофициально — версий больше, чем ответов.
Вадим держал кружку обеими руками и смотрел в неё, будто там плавала подсказка, что говорить дальше. Коша на подлокотнике прижал уши, уловив по каналу мою секундную горечь.
— У меня от бабки, — сказал наконец Вадим. — Нина Степановна. Из Балашихи. Всю жизнь считалась просто бабкой с голубями. Соседи думали — чокнутая старуха, которая крошит хлеб на улице и разговаривает с птицами.
Он помолчал, крутя кружку.
— А она водила сорок голов. Без привязки, просто выходила на улицу, они и слетались. Садились ей на плечи, на руки, на голову. Она знала каждого по голосу. — Вадим улыбнулся, но грустно и кривовато. — Я в детстве думал, что это нормально. Что у всех бабушки такие. А потом она умерла, и я понял, что ничего толком не успел у неё спросить.
Ненадолго наступило молчание сродни поминальному. Стало слышно гул холодильника и перестук дождя по крыше.
— Хр-р-р-р… — раздалось сбоку. — Тоска! Слёзы! Платочки! — Архимед шумно встряхнулся. — Пирожок! Дай птичке пирожок! Птичка лечит душу едой!
Вадим выдохнул и рассмеялся — тем лёгким, освобождающим смехом, который приходит, когда что-то тяжёлое внутри наконец сдвигается с места. Я наградил Архимеда ещё орехом с надбавкой в виде пары мыслеягод и позволил разговору течь дальше.
— Слушай, а вот такой вопрос, — я подлил гостю кваса. — Меня родители учили ставить канал так: фиксируешь образ, транслируешь эмоцию, потом ждёшь отклик. Три фазы. А тебя как учили?
Безотказная формула. «Меня учили так, а тебя как?» Человек автоматически переключается в режим объяснения, а объясняя, выкладывает всё, что знает.
Вадим оживился. Профессиональная тема вытащила его из меланхолии, как магнит — иголку из стога.
— Канал — это база, — подтвердил он. — Без него вообще ничего. У нас на курсах при Гильдии Укротителей его называли «прямая линия». Образ, эмоция, отклик — да, три фазы, всё правильно. Но главное, чему учили — не силой давить, а громкость подбирать. Как в рацию: если орёшь в микрофон, зверь глохнет и уходит в отказ.