Страница 55 из 64
Про Люка в эти три дня надо сказать отдельно и коротко, потому что это был наш последний серьезный разговор перед долгим перерывом. Визор я не доставал: не мог. Двадцать минут чужого взлета были роскошью не по моей текущей смете, у меня от них теперь ныло, как от чужого сытого запаха на голодный желудок. Но плакат висел, куда его денешь, и парень с выгоревшим мечом смотрел со стены на мою зубрежку все три дня, и в ночь на пятницу я, гася свет, сказал ему то, что накопилось: тебе хорошо, у тебя все получилось с первого дубля. А у нас тут пересдачи, вещдоки и клавиша семь западает. Но ты не думай, я не в претензии. Схема твоя рабочая, парень с захолустной планеты может взлететь, это я уже доказал, семьдесят четыре минуты, сорок из сорока. Осталось доказать той части галактики, которая не смотрела твое кино. А она, зараза, большая.
Дальше пошла зубрежка, и это была злая, правильная зубрежка, без жалости. Расписание я себе построил вахтенное, по четыре часа с двадцатиминутными перерывами, в перерывах ходьба и вода, никакого лежания: лежащий человек начинает думать, а думать мне сегодня было запрещено всем, кроме задач. На стенку над столом я повесил лист с тремя строчками, крупно, карандашом: «1. Читай условие дважды. 2. Прикидка до ввода. 3. Семерка западает». Вся моя стратегия, весь боевой устав завтрашнего дня, три строчки. Хорошие уставы вообще короткие. Длинные пишут те, кто не собирается по ним воевать.
Я решал на бумаге. Только на бумаге, от руки, столбиками, как отец учил: не верь конторе, верь рукам, а конторой в моем случае был любой вычислитель, включая мой собственный, оставшийся в коробке. Логика была простая: на пересдаче меня будет ждать медленная машина, и выиграет тот, кто меньше всего от машины зависит. Значит, все, что можно считать головой, должно считаться головой. Я прогнал столбиком все типовые интегралы, выучил наизусть три константы, которые вечно искал в справочной вкладке, отработал прикидку порядка величины до автоматизма: прикидка, ввод, сверка. Девять листов черновиков к вечеру, стопкой, исписанных с двух сторон. Пальцы в графите, голова звенит, страх молчит: ему не оставили процессорного времени. Управление страхом через загрузку, метод старый, как вахта.
Мать весь вечер ходила тихо, своим бесскрипучим шагом, и в какой-то момент поставила передо мной кружку с чаем. Молча. Кружка встала на стол точно на черную лунку, на след того паяльника, той ночи, когда голос заговорил, и накрыла ее донцем, как печатью. Случайно, конечно. Мать про лунку не знала ничего… думал я, поднимая глаза, но мать уже уходила, прямая, со штопкой под мышкой, и спрашивать было некого. У этой женщины вообще была особенность, которую я оценил по-настоящему только годы спустя: она никогда не мешала работающему человеку поддержкой. Ни «как ты?», ни «не волнуйся», ни, спаси и сохрани, «я в тебя верю». Кружка на стол, и ушла. Вся вера, весь тыл, весь дом, в одной кружке, поставленной точно на шрам от худшей ночи, о которой она не знала. Или знала. С ней никогда нельзя было быть уверенным до конца.
Дом молчал. Правильно молчал, по-рабочему: часы тикали, чай остывал, листы шуршали. Так молчат дома, где все, что можно было сделать, сделано, и осталось одно: дожить до утра.
Лег я в одиннадцать, по регламенту, «у невыспавшихся честное лицо не держится». Думал, не усну. Уснул на второй минуте, провалился, как в шлюз.
И увидел сон, единственный, который помню с той зимы. Ничего особенного в нем не происходило, никаких знаков и пророчеств, не ждите: просто яма. Наша, полевая, шурф в старом слое, и я в ней стою и достаю из осыпи что-то тяжелое и теплое, руками, без перчаток, и никак не могу вытащить до конца, не потому, что тяжело, а потому, что не решаюсь дернуть: боюсь повредить. И все. Ни монстров, ни голосов. Я, яма и тяжелое теплое в руках, которое нельзя повредить.
Проснулся я сам, до будильника, в шесть ноль четыре: за окном серело обычное целинское утро, пахло горелым пластиком, где-то заводилась первая развозка. Руки лежали поверх одеяла спокойные, сухие, недрожащие: рабочие руки, готовые к смене. Я лежал и смотрел в потолок, и в голове, сама собой, всплыла последняя строка вчерашней арифметики, самая простая.
Не делай глупостей до субботы, сказал старый ящер.
Суббота. Сегодня как раз суббота. Глупости, стало быть, официально разрешены. Оставалось совершить ровно одну, самую большую за год: пойти и пересдать идеальный результат.