Страница 28 из 64
Обратно мимо лавки Сцаха я прошел уже другим человеком: с планом вместо обиды. И у самой двери, из тени, услышал звук, который запомнил на всю жизнь, сухой, костяной стук, ритмичный, как метроном. Я заглянул, не удержался.
Два старых ящера сидели над прилавком и играли в кости. Кости были желтоватые, кубики, выточенные из чьих-то позвонков, чьих именно, я уточнять не стал тогда и никому не советую до сих пор. Пестрый тряс их в горсти и метал на прилавок, Сцах смотрел на результат своим шлюзовым морганием.
— Опять ты жульничаешь, — проскрипел Сцах.
— Я? — Пестрый прижал флягу к груди, и из ноздрей у него вышел возмущенный зеленоватый пар. — Я слишком стар, чтобы жульничать быстро.
Я тихо отступил от двери и пошел к развозке, и уже на ходу сообразил, что стало с моей заготовленной речью: я произнес из нее полторы фразы. Вся домашняя работа, вся взрослая интонация, все двадцать прогонов перед Ведром ушли в тот же фонд, куда на этой планете уходило все подготовленное заранее. Экспромтом Целина тоже не интересовалась. Целина разговаривала с тобой прейскурантом, и единственное, что зависело от тебя, это подпись.
В сумке лежал мальчик из ямы, оцененный в десять талонов и не проданный ни за какие. За спиной, в лавке, стучали позвонковые кости: два существа, помнившие эту планету зеленой, а может, и синей, с водой в каналах и гидроузлами, делили вечность по маленькой, и торопиться им было некуда примерно навсегда. А у меня было семьдесят восемь дней, план и шесть живых портов.
Дома за ужином мать спросила, чего я такой торжественный. Я сказал: придумал, как решить вопрос с вычислителем. Соберу сам, из донорского, есть у меня база. Мать посмотрела на меня долгим диспетчерским взглядом, взвесила, я видел, все варианты уточняющих вопросов и выбрала не задавать ни одного.
— Собирай, — сказала она. — Только считай потом на нем не хуже, чем на целом. Экзамену все равно, из чего сделан твой ящик. Ему важно, что в твоей голове.
— В голове у меня голова Гейра, — не удержался я. — Сама говорила.
— В голове у тебя ветер с полей, — отрезала мать, но по тому, как она это сказала, я понял: довольна. У нее довольство всегда выходило строже недовольства, такая настройка.
Вечером, дождавшись, пока она досмотрит свои составы и уснет, я устроил первую техническую сессию. Лампа, ветошь, тестер, тетрадь. Питбой лежал передо мной уже не как товар, а как объект работ, и это меняло все: товар оценивают, объект работ обмеряют.
Прозвонка портов заняла два часа. Все шесть жили: сопротивления в допуске, изоляция звенела чисто, на двух портах нашлась окись, снялась спиртом и ластиком. Шина за портами тоже отзывалась, ровно, без коротышей, армейская школа: разводка толстая, с запасом, такую шину, похоже, можно грузить втрое против гражданской. Экранный блок не подавал признаков жизни, но и коротышей не показывал: возможно, просто обесточен. Крепежная скоба, та самая, со следом вскрытия, снялась на шести винтах и открыла мне заваренный шов изнутри: варили грубо, точечно, торопливо, совсем не в стиле аккуратных демонтажников из челнока. Кто-то когда-то лез внутрь в спешке. Зачем, узнаю, когда дойду до ядра.
Ядро сидело в центральном гнезде, под пломбой, и пломбу я в тот вечер трогать не стал. Не из суеверия, а по процедуре: вскрытие ядра, это отдельная сессия, со схемой, с фотофиксацией, ну, в моем случае, с зарисовкой, и со свежей головой. Я перенес в тетрадь все обмеры, составил план на неделю: раздобыть у Чиптика разъем-ответку под местный стандарт, собрать переходник с армейской шины на гражданскую, найти донорский блок питания на двенадцать вольт, чистый, без сюрпризов. Если ядро дохлое, ставлю в гнездо гражданский вычислительный модуль, шина позволит. Если живое…
Про «если живое» я запретил себе думать до вскрытия. Не праздновать до маркировки, я это правило выучил в Тихом, на распределительном коммутаторе РК-2.
Засыпая, я подвел баланс дня, по привычке, столбиком. Расход: день выходного, две поездки, нервы, обида на десять талонов, которая, если честно, еще саднила. Приход: диагноз профессионала, бесплатный, пусть и обидный. Совет про медь, тоже бесплатный и, я чувствовал, дорогой. Обнаруженная трещина вскрытия, которую я сам прошляпил. План сборки. И одна фраза про ямы и долги, которая никак не хотела ложиться ни в одну графу, а висела отдельно, как записка на доске объявлений, из тех, что контора срывает по пятницам, а они нарастают обратно.
Баланс, как ни считай, выходил в плюс. С этим я и уснул.
Из ямы достал, при яме и оставь, сказал старый ящер. Ладно. Оставлю. При себе. Я тоже, в конце концов, из ямы.